Глушаков с ходу дал короткую очередь — след из пуль взмыл в небо, прочертив дугу прямо в брюхо летящего врага. Пилот резко дёрнул рычаг — аэроплан пошёл в сторону, заколебался, но не ушёл. Напротив — второй!

— Двоим не уйти! — зарычал Сидоренко. — Иван, свети! Свети ему прямо в кабину — слепи, гадов!

Ствол заходил ходуном, лента прожёвывалась с хрустом. Пули догнали второй аэроплан — по фюзеляжу прошёл удар, сыпануло обломками обшивки. Но тот в ответ сбросил бомбу.

— Прыгай! — крикнул Глушаков и с силой рванул Сидоренко за шиворот.

Бомба ударила в землю рядом с платформой — не прямое попадание, но взрывной волной их обоих швырнуло вниз, под защиту мешков. Всё затряслось, воздух оглушил.

— Живой⁈ — кашляя, выкрикнул Сидоренко.

— Живой, — ответил Глушаков. — А где Иван Павлович?

— Тут я… — тяжело произнес доктор, поднимаясь из сугроба. — Ударной волной как пушинку сдуло!

Вновь забрались на платформу и продолжили бой.

Аэропланы тоже уже изрядно были потрепаны сражением. Один из них сделал последний круг над израненным поездом, словно выискивая уязвимое место. Дымилось его правое крыло, подламывалась опора шасси. И всё равно противник держался, не желая уступить.

Глушаков, весь в копоти, навёл оружие снова.

— Давай… ну же… ещё раз, сволочь…

Сидоренко подал последнюю ленту, а Иван Павлович выхватил пучком света цель.

— По крыльям бей. Там слабее.

Пулемёт затрещал — глухо, натужно, из последних сил. Пули взвизгнули в небе, и одна — одна единственная — угодила точно под кабину. В тот же миг что-то в аэроплане хрустнуло, из него вырвался язык пламени.

— Попал! Так ему! — закричал Сидоренко. — Горит, гад такой!

Пламя облизало фюзеляж, пошло по обтяжке. Аэроплан ещё несколько секунд держался в воздухе, чуть дрожа, как зверь на последнем дыхании — а затем взорвался.

В небе вспыхнул огненный цветок. Полетели клочья парусины, куски крыла, обломки — всё это посыпалось на белое поле. Короткое эхо раскатилось по равнине и все замерло.

Остался второй. Пилот оказался не дурак. Не снижаясь, не приближаясь, аэроплан резко взял вверх, развернулся, и — ушёл. Без бомб, без прощального залпа, без вызова. Только след — тонкая, рваная полоса дыма в холодном небе. И тишина.

Глушаков опустил голову.

— Ушёл. Умный. Или трусливый. У-у, сволочь! — он погрозил кулаком в небо.

Покидать турель не хотелось — казалось, только она может гарантировать безопасность, даже не смотря на то, что патронов уже не оставалось. Но нужно было проверить всех.

— Темнеет, — произнес Иван Павлович, оглядываясь.

Степь лежала недвижно, как огромное белое полотно, по которому проехались сажей и кровью. Солнце уже скрылось за горизонт, и небо над санитарным поездом начало густеть — тёмно-синее, почти черное. Начало подмораживать. Воздух стал колким.