В лазаретном вагоне крепко пахло пОтом. Раненые, лежавшие на койках, перешёптывались, бросая взгляды на вошедших. Евгения Марковна, менявшая повязку бородатому солдату, приметив Ивана Павловича, подняла глаза, но, увидев Глушакова, быстро вернулась к работе.

Солдат-часовой у двери молча следил за всеми.

— Проветрили бы тут что ли, — проворчал начмед. — Хоть топор вешай!

— Не разрешают, — шепнула Женя, кивнул в сторону часового. — Сказали нельзя окна открывать.

Глушаков беззвучно выругался. Потом, повернувшись к своему спутнику, спросил:

— Ну, Иван Палыч, где тот раненный?

— Вон он.

Они подошли к койке, где лежал молодой парень — лицо в оспинах, редкие зубы видны даже в слабой улыбке, правая нога в лубке.

«С переломом, значит», — отметил про себя доктор.

— Вы тоже допрашивать? — увидев подошедших, догадался раненный.

— Не допрашивать, — покачал головой Глушаков. — Мы же ведь не полиция. Мы просто поинтересоваться. Тебя как вообще звать?

— Сенька я, — ответил тот, попытавшись приподняться.

Но Глушаков махнул рукой:

— Лежи, Семён. А что значит «тоже»? Тебя уже допросили что ли?

— Ага. Следователь уже приходил, — кивнул солдат.

— Вот вам и нерасторопный, — улыбнулся Иван Павлович.

— Ладно, — буркнул Глушаков. — Сеня, ты нам просто расскажи, что знаешь про Бублика. Ты доктору про «мамзель» шепнул, с которой он якобы пошел в тот сарай злополучный. Что ты видел?

Сенька кашлянул, потёр шею.

— Ну, господин доктор, я ж вам всё сказал… Курил я с Мишкой на платформе, трепались за жизнь. Он, как всегда, хвалился — то карты, то бабы. Вдруг смотрит — а у вокзала дама стоит. Красивая, в шляпке, пальто чёрное, с вуалью. Мишка аж папиросу выронил, говорит: «Сень, это судьба моя!» — и побежал к ней. Я ржу, думаю, опять врёт. Потом вижу — они в будку обходчика идут. Ну, я покурил ещё, отвлёкся на другие разговоры — а что мне, на него все время смотреть что ли? А как доктор побежал к будке, я смекнул — дело нечисто.

Иван Палыч нахмурился.

— Дама, говоришь? В шляпке, с вуалью? Лицо видел?

— Лица… не разглядел. Вуаль закрывала, да и далеко дамочка стояла. А у меня зрение уже не то. После ранения…

— Да погоди ты со своим ранением! А как же ты говоришь, что она красивая, если лица не разглядел?

— Ну дык в такой одежде, с такими плечиками — какое у нее еще лицо будет? Лицо должно соответствовать наряду.

— Ну ты эксперт женской красоты! Хорош, ничего не скажешь! — хмыкнул Глушаков. — А эта дамочка выходила из будки? Или кто ещё туда заходил?

Сенька пожал плечами, морща рябое лицо.

— Не видал, господин доктор. Говорю же — не следил. Может, выходила, может, нет. И кто входил — не знаю. Я ж не сыщик, курил себе…