— Она говорила, завтра или послезавтра. Но схваток пока нет, только тянет низ живота иногда.
— Тянет, но не регулярно? Боли? — уточнил он, чтобы исключить начало родов.
— Нет, не регулярно. Просто… тяжело, — вздохнула она. — Как будто камень там.
Иван Палыч кивнул, проверяя пульс на её запястье.
— Пульс 80, нормальный. Женя, подай тонометр. — Он измерил давление. — 120 на 80, тоже в норме. Температуру мерили?
Женя, подав тонометр, ответила:
— Утром была 36 и 7. Сейчас, вроде, без жара.
— Отлично. — Доктор осторожно ощупал живот Марины, определяя положение плода. — Голова внизу, предлежание правильное. Марина, боли при нажатии нет? — Он слегка надавил, следя за её реакцией.
— Нет, не больно, — ответила она, расслабившись.
— Хорошо. — Иван Палыч выпрямился. — Состояние удовлетворительное. Будем наблюдать. Если тянущие боли участятся или воды отойдут, сразу зовите меня. Пейте больше жидкости, отдыхайте. Женя, проследи, чтобы она ела лёгкое — бульон, кашу.
— Хорошо, Иван Павлович.
Доктор вышел. У перехода в штабной вагон доктор наткнулся на Завьялова. Тот стоял, прислонившись к стене, в расстёгнутом халате, держа папиросу.
— Иван Павлович, — буркнул Завьялов, выпуская дым. — Опять всех спас? Марина твоя уже родила, или всё геройствуешь? — Его тон был колким, с едва скрытой насмешкой.
— Степан Григорьич, ваше беспокойство напрасно, — сухо ответил доктор. — Роды пока не начались, наблюдаем. Работы хватает, как и у вас.
Завьялов фыркнул, затянувшись.
— Работы, говоришь хватает? А ты сам ее находишь, причём дополнительную. — Он бросил окурок на пол, растирая его каблуком. — Мы беременных вообще-то не берем на поезд, или забыл? Только раненных и военных. По уставу санитарного поезда гражданских, да ещё беременных, брать запрещено. Военный состав, не богадельня. А ты её в лазарет определили, как герой.
Иван Палыч нахмурился. Усталость мешала спорить, но слова Завьялова задели.
— Степан Григорьич, не бросать же её было. Станция разбомблена, врачей нет, роды вот-вот. Оставь её там — и она, и ребёнок погибли бы. Устав уставом, а совесть где?
Завьялов фыркнул, затянувшись.
— Совесть, говоришь? А если она рожать начнёт, а мы под обстрел в это время попадем? Или карантин ужесточат из-за неё? Ты подумал, Петров? Или ты за славой бегаешь?
Иван Палыч, сжал кулаки.
— Я не за славой гонюсь. Если устав важнее жизни, то какие мы к черту врачи?
Завьялов скривил губы, но ничего не сказал. Швырнул окурок под ноги, развернулся на каблуках и ушел.
«Чует сердце еще доставит проблем», — понял Иван Павлович, провожая коллегу взглядом.