Сыси-эр не мог купить пенициллин и в итоге умер от осложнений сифилиса. Теперь он лежит в гробу, а пенициллина вокруг сколько душе угодно, вот как судьба играет с человеком. Шан Сижуй стоял, застыв в оцепенении, когда издалека стремительно подъехал автомобиль. Из машины вышел Сюэ Чжичэн, редко когда его можно было увидеть в японской военной форме: из-за выцветшего землисто-желтого цвета казалось, будто из лица его пропали все краски, брюки пузырились, еще сильнее подчеркивая его короткие ноги, теперь он был похож на японца. Сюэ Чжичэн и сам чувствовал, что форма эта сидит на нем плохо, он не выдерживал сравнения со стоящими рядом высокими и грациозными актерами, пусть и облаченными в траурные одежды, но излучавшими непринужденность. Он казался еще невзрачнее и крошечнее. Актеры чуть ли не поедали его глазами, Сюэ Чжичэн и головы не смел поднять. Прижав поплотнее козырек, он подошел к Шан Сижую. Тот по-прежнему плохо слышал, и, встав друг перед другом лицом, они молчали. Шан Сижуй ужасно стыдился начать разговор, это ведь он совсем недавно предложил порвать все отношения между ними, а сейчас, как только пробил час нужды, неужто придется ему лицемерничать? Шан Сижуй не в силах был притворяться, он лишь отступил на полшага и глубоко поклонился Сюэ Чжичэну, в этом поклоне выразив все, что таилось у него на душе. Сюэ Чжичэн как будто испугался, жар прихлынул к его щекам, сердце заколотилось, он поспешил отступить назад и поклонился Шан Сижую в ответ.

Другие не понимали, что за отношения связывают этих двоих, старший господин семьи Цзян насмешливо бросил, обратившись к толпе:

– Поглядите-ка, кланяются друг другу, как на свадьбе![110]

Услышавшие это криво заухмылялись. Благодаря бумаге за подписью семьи Кудзё, которую Сюэ Чжичэн предъявил стражникам у ворот, траурная процессия смогла продолжить путь. Из-за глухоты Шан Сижуя Сюэ Чжичэну не удалось с ним поговорить, и, не обращая внимания на обжигающие взгляды толпы, он удалился так же стремительно, как и появился, его переполняли стыд и благоговение, он думал лишь о том, как бы помочь Шан Сижую. Но слова были излишни. Стоило Сюэ Чжичэну появиться, и слухи о связях Шан Сижуя с японцами подтвердились: каким положением в обществе обладает актер, чтобы так просто вызвать к себе японского офицера? Тайная их дружба говорит сама за себя. Сослуживцам Шан Сижуя, враждебно к нему настроенным, и говорить ничего не надо было, он у всех на глазах вырыл себе яму и запрыгнул туда. Сбылась их заветная мечта, чего еще желать! Приятели Шан Сижуя, прежде за него заступавшиеся, роптали на него про себя, ведь он так оплошал: пусть даже у тебя и имеются какие-то грязные тайны, зачем раскрываешь их на глазах у всех, к чему так позориться. Только обманываешь наше доверие, значит, напрасно мы за тебя вступились. И хотя каждый из актеров тяготился собственными мыслями, в одном они были едины – в недовольстве Шан Сижуем. Когда процессия покинула город, никто не пошел рядом с ним. Шан Сижуй возглавлял процессию, а за ним тянулась пустота, да и сам он шагал быстро, точно упрямый осел, что гонится за солнцем, терпеливо снося тяготы пути. Ню Байвэнь попытался догнать его, но не успел ничего сказать, а Шан Сижуй уже показал пальцем на свои уши, мол, ничего не слышу и разговаривать не желаю, да так от всех и отмахивался. Он знал, что о нем говорят, но давно уже отчаялся объясниться.