Шан Луншэн молча подошел сзади и какое-то время шагал рядом, Шан Сижуй как будто его и не заметил, так и не повернул головы. Вина за произошедшее сегодня лежала целиком на Шан Луншэне, он не должен был втайне от брата идти на такой риск, не оставлять тому никакого выхода из этой ситуации, кроме как окончательно запятнать свое имя. Все привыкли считать Шан Сижуя своенравным и ребячливым, не слишком-то разбирающимся в людских отношениях. Но всякий раз, как случалась беда, первым без лишних слов подставлял плечо именно этот ребенок! Шан Луншэн задолжал младшему брату, и за всю жизнь ему не расплатиться; а он продолжал высокомерно лезть к Шан Сижую с поучениями. Да кто он такой, чтобы наказывать Шан Сижуя? Грудь Шан Луншэна сдавил стыд, глаза покраснели, и, откашлявшись, он заговорил все тем же срывающимся голосом, не заботясь о том, слышит его Шан Сижуй или нет:
– На сцене я талантами не блистаю и отца нисколько не виню, что все свои силы он вкладывал в Лао-эра, второго брата. В тот год Лао-эр страшно пострадал, все лекари утверждали наперебой, что ему не выжить. А с его смертью прервалась бы и театральная линия семьи Шан. К счастью, появился ты.
Взгляд Шан Сижуя дрогнул, он пытался вспомнить черты лица второго сына семьи Шан – и не мог, помнил только, что тот был маленьким паралитиком, испражнялся и писался прямо на кан, вдобавок нрав имел невыносимый: он частенько пронзительно кричал, да так громко, что вся театральная труппа не находила себе места, а если не кричал, то плакал, по-волчьи завывая. Шан Сижуй не пробыл в труппе и месяца, как второй сын Шан умер.
– Когда тебя продали в труппу, на вид тебе было года четыре, ну пять лет. Кричал ты и плакал со всей силы, пол-улицы слышало, точно петух. Когда же мы тебя умыли и стали расспрашивать, то по телосложению и лицу, по произношению и по тому, какие слова ты говорил, поняли, что малыш этот не из простой семьи. А тут ты еще «Лунь Юй»[111] и танские стихотворения наизусть зачитал! Разве не удивительно?
Удивительно! Сейчас Шан Сижуй ни одного стихотворения не вспомнил бы. Шан Луншэн отчаянно заморгал, пытаясь сдержать подступающие слезы:
– Малыш, который еще даже палочки толком держать не умел, а уже как на духу зачитывал двадцать танских стихотворений за раз. Отец ужасно обрадовался, сказал, что и память, и голос у ребенка что надо, хороший материал, чтобы вылепить актера. Купил тебя на замену второму брату. Но как погиб второй брат? Отец проломил ему поясницу своим весом во время тренировки! И это родной отец родному сыну! О том, как ты жил в труппе, заняв место умершего второго брата, и говорить нечего. Больше половины всех страданий ты принял вместо меня, будь у меня способности, второму брату не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы…