Не став слушать дальше пигалицу, с чего-то вдруг возомнившую, что может учить жизни своего ровесника, я молча повернулся и вышел из корпуса, напоследок шарахнув дверью о косяк. Раз не вернусь, так и реверансы делать уже нет смысла. Что же с этой Галей в сорок будет, если она в двадцать ведет себя, как будто в собесе сорок лет отработала? Надеюсь, мощный удар закрывающейся двери перебил несколько нелестных характеристик, которые я от души и вслух выписал Гале, уже оказавшись снаружи. И с чего вдруг я должен «не показываться детям»? Можно подумать, ребятня, регулярно разбивающая коленки и падающая со своих велосипедов, ни разу ссадин не видела…
Знаю я таких «примерных вожатых». Набарагозят в юности, а потом строят из себя невинных овечек. Будто сами молодыми не были. Готов поспорить, пятидесятилетняя Галя в начале двухтысячных уже и забудет, как весело пила портвейн со своими подружайками, и начнет вечное: «А вот мы себя вели прилично, занимались общественной работой и лишнего не позволяли». Совсем как моя бывшая соседка тетя Клава Фокина, обладательница роскошной шевелюры, на которую она каждый день щедро выливала по полбутылки лака. Тетя Клава считала своим долгом поучить молодежь правильной жизни и обожала рассказы в духе: «Нам на танцы ходить было некогда, мы собирали макулатуру…». А песни с пацанами в подъезде под гитару она, конечно же, никогда не горланила…
Только вот отец, проживший по соседству с примерной строительницей коммунизма больше десяти лет, мне как-то по секрету поведал, что в юности Клавочку мотало то туда, то сюда, и никогда она не была примерным «одуваном». Поначалу она заделалась любительницей бардовских песен и пропадала на Грушинских фестивалях, пока не подхватила вшей после недельного проживания в спартанских услових. Потом Галюсик ни с того ни с сего вдруг стала очень миролюбивой, примкнула к хиппи, ходила на «сейшены» у памятника Маяковскому в Москве, заплетала в волосы разноцветные ленточки и даже как-то отважилась поехать в Ленинград «на собаках», то есть зайцем на электричках. Доехать до Лениграда она не успела — где-то под Тверью ее вместе с ухажером, носящим великолепный яркий «хайер», сцапала доблестная советская милиция.
Вернувшись из турпоездки, Клавочка какое-то время скучала, а потом решила: «Пуркуа бы не па?», состригла длинные волосы, освоила езду на мотоцикле и набила на черепе огромную татуировку… Остепенилась Клава только годам к тридцати пяти, когда вышла замуж и устроилась на работу в ЖЭК. Теперь в этой тете с фиолетовыми волосами, рявкающей: «За формой № 9 не в это окно! Вас много, а я одна!», ни за что нельзя было признать бывшую неформалку…