Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…

К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.

Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.

— Вы здесь раньше, чем я думала, — сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.

— После Бородина многое изменилось, — ответил я, стараясь не выдать волнения, — и нам обоим нужно быть готовыми к переменам. К большим переменам, Люция!

Мы стояли на мосту, в полумраке под тихое шелестение ветра. Между нами висела пауза, наполненная всем тем, что мы еще не осмеливались сказать. Во всяком случае, я.

— У меня есть сведения, — продолжила она, опуская взгляд на сложенный конверт в руке. — И есть то, что поможет нам сохранить контроль над ситуацией, если мы будем действовать осторожно.

— Я доверяю вам, — прошептал я, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Вместе мы сильнее.

А сам подумал: «Черт возьми, товарищ Довлатов, да когда ж ты уже признаешься ей в любви, олух?»

Мгновение постояли, слушая плеск воды о сваи. Она, кажется, тоже заметила мою нерешительность, но лишь легонько кивнула, будто соглашаясь с тем, чего мы оба вслух не сказали. А когда простились, я, очертя голову, помчался вперед, не разбирая дороги. Все твердил и твердил себе:

«Ну, и трус ты, Довлатов! На поле сражения смельчак, а перед женщиной впал в полный ступор. Таким подходом ты не завоюешь ее сердца, блин!»

* * *

Отчет для Аракчеева составляли втроем, в узкой комнатке канцелярии. Чернила густели в чернильнице, и я, в полголоса диктуя, все время подносил перо к свече, чтоб размягчить.

— …считая необходимым ускорить отправку дополнительного пороха к батареям , — заканчивал я, а Голицын аккуратно выводил каллиграфические буквы, как будто писал прошение государю, а не сухой военный отчет.

Иван Ильич, в свою очередь, вставлял свои комментарии:

— Укажите, что мы выявили утечку сведений, но меры приняты, потому как вражеская сторона получит лишь искаженные данные.

— Может, ложные, а не искаженные? — поправил Голицын.

Иван Ильич согласился.

— Пусть в Министерстве думают, что мы в штаны наложили от страха.

На следующий день отчет был доставлен мной в канцелярию. Аракчеев был у государя, поэтому я его не застал. Зато адъютант передал от него дозволение: