— Его светлость отпускает вас назад в войска. Отчет оставьте мне, я передам его высокопревосходительству. Всего наилучшего, господин поручик.

Я потрясенно уставился на корнета.

И это все? Вот так все просто? Отдал отчет, и кати себе назад, в бога душу? И из-за этого стоило покидать мне войска во время сражения?

Выйдя ошеломленным из здания Арсенала, первым делом поделился с Иваном Ильичем. Тот выслушал и расхохотался:

— А чего ты думал, братец? Сей министр вызывал тебя лишь затем, чтобы показать свою власть перед Михайло Ларионычем. Написал отчет, и гуляй себе дальше.

— Но… но ведь можно ведь было послать его почтой! — возмутился я. — Не срывать с поля битвы сразу трех офицеров.

— Э-э, друг мой Довлатов, тут не все так просто. Сорвав нас троих с места, он, тем самым, дал понять фельдмаршалу, что может в любой момент его обескровить, так сказать. Убрать самых близких. Кто там остался с нашим хозяином? Кайсаров, Резвой? Вот и все, не считая Платова, Багратиона, Давыдова, Ермолова и Раевского. Но те все в войсках. Ермолов хоть и рядом, но не защита от Аракчеева. Признаешь?

— Признаю.

— А раз признаешь, то должен понять, что война, это та же политика. Такие как Зубов и Аракчеев воюют не на фронте, а в тылу, став палки в колеса неугодным себе полководцам.

— Тогда что, Иван Ильич? Выходит, мой отъезд с отчетом был всего лишь предлогом, показать фельдмаршалу, что он полностью в руках Министерства?

— Правильно толкуешь, друг мой. И я, и ты, и Резвой с Кайсаровым, даже Прохор-денщик, все мы близкие к фельдмаршалу, находимся под властью тайной канцелярии. Аракчеев всеми способами пытается ослабить Кутузова, и ты, хм… в числе этих способов.

Что было делать? Под вечер, когда дневной шум столицы начал стихать, а на улицах зажглись первые фонари, мы запрягли коляску. Дорога лежала на запад, к тем линиям обороны, которые мы втроем оставили, отъезжая в столицу.

После Бородина Кутузов не стал отступать, как в истории моих школьных учебников двадцатого века, а укрепился на рубеже между Можайском и Москвой, заранее подготовив редуты. Француз стоял в двадцати верстах западнее, утомленный, но еще опасный. Передовые отряды Давыдова и Платова уже перерезали отдельные линии снабжения, а ночами в стане неприятеля видели странные вспышки света, мои прожекторы, испытанные в деле. В мое отсутствие ими руководил полковник Резвой.

Я ехал молча, слушая цокот копыт, и пальцы сами нащупывали в кармане тяжелую, холодную монету с датой «1813». Пустяк, казалось бы, а как камень в ботинке, мешает забыть об «эффекте бабочки» даже на минуту.