— Что «тоже»?
Постепенно холмы сменились прибрежной низменностью, на которой тут и там виднелись полуразрушенные постройки — остовы строений аббатства, странноприимных домов и оптиматских церквей.
— Тоже — верить? — наконец высказал свою мысль популяр.
— Верить… Верить нужно, если чего-то не знаешь доподлинно, — проговорил Аркан, останавливаясь. — Я не верю. Я знаю! Взгляните!
И указал на некое тёмное пятно в глубине залива. Популяры проследили взглядами за рукой своего провожатого, и глаза их расширились: остов гигантского корабля вдруг начал светиться, зажигался свет в окнах-иллюминаторах, по кромке палубы пробегали невиданные разноцветные огни, ржавый исполинский корпус преображался, светлел… Давно сгнившие надстройки и невиданные металлические приспособления как будто вырастали из праха, придавая Ковчегу целостный и величавый облик. Загадочные лучи били в тёмное небо прямо из верхней палубы, заглушая звёздный свет… И вдруг в ночи раздались сначала странные, чуждые человеческому уху аккорды музыки, а потом — притягательный и в то же время пугающий женский голос, который так и хотелось назвать ведьминым, запел что-то на одном из древних диалектов.
—…Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего… — Губы Аркана уже шептали слова псалма, а ноги несли его к укрытию.
Мощной затрещиной он увлёк за собой младшего Вермаллена, и популяр с противоестественно искривлённым лицом рухнул рядом с аскеронским герцогом куда-то внутрь развалин древней часовни. Куда пропали его спутники — понять было невозможно.
— … Я ХОЧУ ТВОЮ ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ! — скандировал на древнем диалекте женский голос с Ковчега. — Я! ХОЧУ!
Фридрих Вермаллен приподнялся — и увидел там, на палубе, роскошную публику в диковинных одеяниях. Прекрасные женщины в вызывающе-развратных нарядах, мужчины — ухоженные и знающие себе цену, они веселились, и танцевали, и наслаждались яствами и напитками, и совокуплялись, и предавались всем мыслимым удовольствиям.
— Что, Фридрих, не молишься? — прорычал Аркан. — Где твоя вера? Повторяй за мной, популяр, повторяй, если хочешь жить и остаться человеком!Творец — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться: он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…
Голос Буревестника вдруг напитался внутренней силой, шёпот его гремел, подобно шуму приближающейся грозы, и Фридрих, превозмогая страшное желание встать и пойти туда — к Святой Отмели, к тем людям на корабле, — вслед за проклятым еретиком, ортодоксом из Аскерона, стал сначала едва-едва, а потом всё более отчётливо и чеканно проговаривать слово за словом: