Прямо над медной чашей, в которой лежали сырые потроха, пространство начало искажаться. Над мертвой плотью сформировался небольшой шар из тьмы. От этого черного сгустка отделилась тонкая нить, соединенная точно с грудью Виктора.
Сам Громов в этот момент оставался на месте, но его губы шевелились. Он произносил слова, ведя диалог с кем-то невидимым в своем трансе, совершенно не замечая темной привязки, соединившей его с ритуальной чашей. Тень, о которой предупреждали старые хроники, начала проявлять себя в физическом мире.
Картина, развернувшаяся среди деревьев, выглядела ересью по всем канонам. Ровное пламя свечей освещало соляной контур, застывших в трансе людей, бормочущую эльфийку и пульсирующий сгусток мрака над сырым мясом.
Если бы в эту минуту на поляну случайно вышел любой обычный человек, то от одного взгляда на процесс разрыва душ случайный свидетель моментально бы поседел или рухнул без сознания.
Но людей поблизости не было. Единственным зрителем происходящего был одинокий ворон, что сидел высоко на суку, наблюдая глазами-бусинками.
Глава 20
Когда я обернулся, то увидел то, что предпочел бы навсегда позабыть.
Прямо передо мной, возвышаясь на добрых полметра, висела черная тень. Она не обладала конкретной, анатомически правильной фигурой, ведь скорее, это был сгусток невероятно плотного мрака, который лишь отдаленно имитировал гуманоидные очертания.
Ее непропорционально длинные «руки», сотканные из клубящейся тьмы и заканчивающиеся острыми когтями, свисали неестественно низко, достигая чуть того места, которое у обычного человека называлось бы поясом.
Но самым жутким было лицо. Вернее, то, что заменяло его. На том месте, где обычно находится голова, не было ни черепа, ни шеи, ни контуров носа или ушей. Из сплошной, поглощающей свет пустоты на меня смотрели два абсолютно белых, лишенных зрачков раскосых глаза. А прямо под ними зиял очень, ОЧЕНЬ зубастый рот. Десятки тонких, как иглы, белоснежных клыков кривились в физиогномике, которую, при всем желании, можно было описать только одним словом.
Улыбка.
Да, она улыбалась. Это была зловещая, хищная улыбка. Откровенный оскал существа, которое наконец-то загнало свою добычу в угол и теперь предвкушает трапезу.
Разрозненные детали, которые раньше казались просто странными совпадениями или издержками моего нового положения, вдруг начали складываться в единую картину.
Я вспомнил ту сырую подворотню в Феодосии. Вспомнил упыря-потрошителя, ворующего чужие души. Когда он посмотрел на меня своим магическим зрением, в его глазах отразился неподдельный, животный ужас. Он тогда сказал, что это я — настоящее чудовище, а не он.