— Забирай и второго, — мысленно сказал Санька и старший Захарьин вдруг запнулся и плашмя упал на сложенную из чурбаков, поставленных вертикально, мостовую. Упал и остался лежать, распластавшись.

— Святые угодники! — Воззвал государь, сильно побледнев лицом. — Что это с ним? Фёдорыч, иди глянь.

— Я пойду, — остановил Адашева Санька.

Он подошёл к боярину, потрогал его за шею, перевернул на спину.

— Тоже синий! — Крикнул он и вернулся к царю. — Зовите Сильвестра! То его епархия!

На Адашева он смотреть боялся.

— Да что же это! — Вскричал Иван и схватился за голову. — Страх-то какой. Неужто и он?

Санька пожал плечами и, видя, что идти за священником некому, пошёл сам.

— Там и Григорий Захарьин… Того… Этого… — Сказал он, уже выходящему из таможенной избы, духовнику.

— В смысле⁈ — Удивился тот.

— В прямом. Вон он лежит.

— Твою мать! — Выругался Сильвестр. — Что они, все такие? Вот беда-то! Так и Анастасия…

Он зажал ладонью рот.

До Александра вдруг дошло, что он таким образом подрывает весь род Захарьиных, в том числе и род царицы Анастасии, а значит и её детей.

— Мать твою! — Вырвалось у Саньки, а мысленно он заорал: «Бля-я-ять!».

Он закрыл глаза и голова у него закружилась.

— Ты, что, паря⁈ — Испуганно спросил Сильвестр и Санька открыл глаза.

— Страшно, отче!

— Ништо-ништо… И то бывает. Ивана Васильевича жаль. Очень он Анастасию полюбил. Да и дитятко своё… Теперь в монастырь обоих сошлёт.

Санька попытался стряхнуть с себя страх, вдруг сжавший его сердце от осознания сделанного, но страх сердце не отпускал.

Сильвестр частыми и короткими шагами заторопился к телу дворецкого, потом подобрал полы кафтана и побежал, хлопая по мостовой каблуками надетых на босу ногу сапог.

— Пойдём отсюда, — сказал государь грустно.

— В баню?

— Пошли в баню. Ты с нами, Фёдорыч?

— Пойду корабли посмотрю, — буркнул Адашев, не глядя на Саньку.

* * *

— Я распорядился сжечь тела, — сказал Сильвестр, войдя в трапезную.

— На божедомке[1], надеюсь?

— А где ещё?

— Вот шуму-то будет, — проговорил, покачиваясь и пьяно хихикая, государь.

И он и Санька за полтора часа успели основательно набраться меда. Царь с горя, Санька за помин души.

— Грамотку я составил, — сказал Сильвестр. — Шуйский уже подписал, как очевидец. Теперь ты, государь подписывай, и Ракшай пусть…

— Я, пожалуй, пойду, прилягу, — сказал царь, отстраняя рукой пергамент.

— Помочь? — Спросил Александр.

— Сам, — отмахнулся Иван.

Санька и Сильвестр остались вдвоём.

— Алёшка, чёй-то больно убивается по упырям. Дочь свою Анну хотел за Никитку отдать. У того-то первая жёнка помёрла… Хе-хе-хе… За упыря… Хе-хе-хе…