Санька молился по-своему. Он научился выходить из тела не только во сне, или медитации, а даже во время работы или молитвы. Со стороны выход души из тела был совершенно не заметен. Тело продолжало задуманные действия, разговаривало и даже мыслило. А сущность Санькина раздваивалась. Мысленный процесс раздваивался. Санька одновременно управлял и телом, и перемещением души.

Санька не делал это специально. Просто, когда он молился, он искренне отдавался тому состоянию, что он ощутил ещё в утробе матери. Он помнил его. Именно поэтому, «выскочить» из тела ему не представляло никакой трудности. И даже наоборот… Остаться становилось всё труднее.

Вот и сейчас, душа его обращалась к некой тонкой сущности, с которой соприкасалось его «тонкое тело», отдавала свою силу и приобретала иную. Санька не понимал этого «энергетического» обмена, но после него состояние его души становилось более возвышенным, но чувствовал он себя сильно уставшим. Однако раны его затягивались после таких выходов, а болезни отступали.

Зато была от такого взаимодействия и физическая польза, если он сразу начинал «забор» тепла и света, ничего не отдавая взамен. Тогда тело его, контролируемое только разумом, работало без устали, но Санька не злоупотреблял только отбором тонких сил. Он предпочитал взаимообмен.

Вот и теперь, услышав, что Сильвестр «пошёл на второй круг» и поняв, что, возможно, будет и третий, ибо, «Бог троицу любит», Санька решил «поэкспериментировать» с энергопотоками.

Обозрев в тонком мире окружающих действо крестьян, он стал прикасаться к ним, перенаправляя ту энергию, которая входила в него. Вскоре Санька мог наблюдать в тонком мире интересную картину… От него ко всем слушающим Сильвестра протянулись изогнутые лучики света. Лучики пульсировали в едином ритме со словами царского духовника, мысленно повторяемые Санькой.

«Похулиганив» немного, Санька вернул душу в тело и подошёл к Сильвестру, опасаясь, что он продолжит чтение и пение псалмов.

— С Богом, други мои! — Сказал он, и перекрестившись, выбил сначала один опорный клин, потом другой, затем выбил клин берегового брашпиля, отпустившего канат и крикнул: — Навались!

Дюжие мужики навалились на рычаги и приподняли стапель. Яхта дрогнула, покатилась на роликах к воде и, разрезая носом воду, нырнула в Москва-реку. Несильное течение реки подхватило кораблик и развернуло по струе, натянув якорный трос.

Из рубки высунулся Петька Алтуфьев.

— Сухо в трюме! — Крикнул он. — Отдавай кормовой!

Кормовой канат сбросили с берегового брашпиля и Петька стал вытягивать его из воды, убирая в кормовой якорный ящик. Одновременно яхту подтянули за нос к пристани и яликом подтянули корму.