И ночь перед отбытием они камлали вместе. Ничего необычного с Санькой в эту ночь не произошло. Но он после почти бессонной ночи чувствовал себя полным сил.

Струг Мокше пришлось всё же толкать, но зато пошёл он очень даже неплохо. Буер, конечно, обошёл его и сразу скрылся за поворотом, но зато Саньке не надо было сбавлять скорость и целится в узостях реки. Струг проходил повороты ровно и вскоре буер остался сзади.

Так же, как и буер, струг был укрыт специально сшитым кожухом. Место рулевого было устроено спереди, а гика-линь был выведен к носу.

На Дон струг выскочил чуть после полудня. Санька увидел выставленный Адашевым сигнал, означавший: «мы ушли», и не задерживаясь повернул направо. Буер его нагнал к вечеру. Тогда же они увидели лагерь московского воеводы.

Адашев встретил их сухо и выглядел сильно уставшим.

— Прихворнул я, други мои. Озноб берёт и тело ломит, — сказал он, чуть дёрнув левой щекой.

Мокша глянул на Ракшая. Тот поднял ладонь в успокаивающем жесте. Де, сейчас всё сделаем.

— Банная палатка есть? — Спросил он хорунжего. Тот, вероятно, находился у воеводы в постоянных помощниках.

— А то как же⁈ И для господ, и для простых.

— Хорошо. Вели протопить господскую. Всё, ступай. — Санька сказал таким уверенным тоном, что хорунжий крутанулся на месте и исчез из шатра.

— Та-а-ак… Веники, травы у меня в струге… Лёкса, быстро завари отдельно: шиповник, зверобой, шалфей, солодку, мачеху.

Лёкса выбежала.

— Мокша, проследи за этим… хорунжим. Не думаю, что он правильно протопит баню. А я начну полегоньку. Потом зайдёшь сюда и тихо сядь не мешай. И Лёксу предупреди.

Мокша кивнул и вышел.

— Как у тебя ладно получается командовать, — прошептал Адашев.

— Я не командую, Алексей Фёдорович, а распоряжаюсь. А вы лежите спокойно и не обращайте внимание на то, что я буду делать. А лучше глаза закройте и попытайтесь увидеть картинки.

— Заснуть, что ли? — Удивился воевода.

— Это было бы самым правильным. Вы раздевайтесь пока до исподнего. В баню ведь пойдём.

Адашев не стал перечить и заметил, что сам легко подчиняется этому странному то ли юноше, то ли младенцу. Всё плыло в его глазах. Свет ламп мерцал. Шатёр колыхался. Воевода услышал звук, заставивший вибрировать его горло и откашлялся, сплюнув густую мокроту. Звуки прерывались тишиной и Алексей Фёдорович в это время медленно и осторожно вдыхал в себя воздух. Где-то внутри него болело, но если вдыхать медленно-медленно, то воздуха хватало. Его дыхание стало не частым, как ещё полчаса назад, а размеренным. Потом он почувствовал, как его понесли, но глаза не раскрыл и дышал так же ровно, подчиняясь продолжавшимся касаться его нутра вибрациям.