— Отчаливаем, — распорядился я голосом, в котором теперь звучали бархатные, слегка высокомерные нотки Гильома. — И не торопитесь в пути. У нас, как никогда прежде, достаточно времени. Позвольте мне насладиться покоем перед возвращением в светскую суету.

###

Путь до Руин Алого Ворона занял ровно полторы недели размеренного, неторопливого полета, и я потратил это время без остатка, превратив свою каюту в подобие штаба и учебного класса одновременно.

Пространство было завалено отчетами, книгами с информацией, кристаллами-носителями с голографическими проекциями, свитками с генеалогическими древами и политическими сводками, которые Гильом с педантичной точностью оставил для моего «погружения в образ».

Я с головой погрузился в изучение сложнейшего устройства маркизата Шейларон, в хитросплетения десятков знатных родов, их многовековых союзов, тайных распрей и брачных договоров, в тонкости придворного этикета Роделиона, где неверный взгляд или жест могли стоить карьеры, и в текущую политическую конъюнктуру, напоминавшую поле, усеянное ловушками.

Это был целый океан информации, но мой разум, укрепленный маной, справлялся, систематизируя и раскладывая все по полочкам. Сейчас, конечно, очень не хватало «Урии» или какого похожего артефакта, но достать запрещенные артефакты на базе Коалиции было невозможно по определению.

Но даже более ценным для моего вхождения в образ стали голограммы-записи того, как Гильом движется, как говорит с подчиненными и равными, как он улыбается — той самой, чуть отстраненной, вежливой улыбкой, как держит бокал, как отдает незаметные, почти невербальные приказания слугам взглядом или легким движением пальца.

С каждым часом просмотра, с каждым повторением и отработкой перед зеркалом, во мне росло странное, двойственное чувство — смесь изумления перед масштабом проведенной им подготовки и легкого, подсознательного ужаса от того, насколько мы были похожи.

Не как две капли воды, вылитые под копирку, но как два дерева, выросшие из одного корня. Многие жесты, повороты головы, интонации в голосе, манера замирать на мгновение, обдумывая ответ, — все это было до боли знакомо, будто я смотрел на самого себя из другого измерения.

Моему телу не приходилось переучиваться, ломать себя — ему нужно было лишь вспомнить, раскопать то, что уже было в нем глубоко заложено. К тому же в моем арсенале были те полтора года, что я провел в золотой клетке дворца Амалиса, под пристальными, жаждущими взорами королевской семьи, желавшей видеть во мне своего погибшего Гильома.

Став пиратом, я задавил это в себе, но аристократическая выправка, сдержанная, чуть медлительная манера речи, слегка надменный, оценивающий взгляд — все это дремало во мне. Теперь же этот пласт личности поднимался на поверхность, и он ложился на меня как влитой, как хорошо сшитый костюм.