Маркиз продолжил.

— Гильом одержим целью стать «высшим потенциалом» и я поддерживаю его в этом стремлении. Ради того, чтобы его признали национальным достоянием Империи, я готов терпеть. Даже нечто подобное.

Он оттолкнулся от стола и сделал несколько шагов в сторону, его взгляд скользнул по корешкам книг в большом платяном шкафу, будто ища в них ответа.

— Однако забудь о тех договоренностях, что были у вас с ним. Праздная жизнь в резиденции для тебя — недопустимая роскошь. Ты думал, что сможешь отсиживаться в моих покоях, пользуясь именем и положением моего сына?

Он повернулся ко мне, и теперь в его взгляде горел уже открытый, холодный огонь.

— За эту привилегию, за каждую кроху обеспечения, которую ты будешь получать от моего дома, ты заплатишь. Ты будешь работать. Твое участие потребуется мне — всестороннее и безоговорочное.

Внутри меня все закипело. Гневная, ядовитая волна поднялась от самого сердца. Эта самоуверенность, этот тон, не терпящий возражений… Он видел во мне инструмент. Пешку.

Мысленно я уже прикидывал, как быстрого и эффектного способа послать этого надменного аристократа куда подальше. Но трезвый, циничный расчет мгновенно остудил пыл.

Разорвать этот договор сейчас — значит сделать врагом одного из самых влиятельных людей во всей фракции Щита. Гильом будет скомпрометирован, мое собственное положение в Коалиции — под угрозой, а планы рассыпятся в прах.

Я подавил вспышку ярости, заставив лицо остаться почти бесстрастным. Любая демонстрация несогласия сейчас лишь ухудшит и без того хрупкое положение. Лучше сохранить видимость сотрудничества, оставив за собой право на саботаж или, на худой конец, на невыполнение самых идиотских приказов в будущем.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос вновь обрел ровность, хотя и лишенную почтительной интонации Гильома. — Что конкретно от меня потребуется?

Маркиз медленно, с достоинством прошелся вдоль массивного дубового стола, проводя кончиками пальцев по идеально полированной поверхности, как бы проверяя ее на отсутствие малейшей пылинки.

— Гильом, — начал он, — был вынужден вести жизнь затворника, почти отшельника в последние пару лет. Слишком много глаз, от императорского двора до наших ближайших соседей, жаждало узнать его истинную стадию, слишком многие влиятельные дома видели в нем угрозу, которую нужно было устранить, пока она не стала неконтролируемой. Он практически не появлялся на публике. Не открывал новые предприятия, не представлял наш дом на значимых собраниях. Эта роль публичного наследника… оказалась вакантной.