Параллельно с этим я вел тихую, безнадежную войну с раной в плече. Однако никакие мои попытки исцелить ее — ни концентрация маны, направленная в поврежденные ткани, ни редкие целебные артефакты, что нашлись в аптечке яхты, — не помогали.

Холодная, ноющая, пульсирующая боль стала моим постоянным спутником, неизменным фоном существования. В конце концов, я перестал тратить на нее силы, смирившись и приняв как данность, как часть цены за победу над короной. Благо, в повседневной жизни рана не слишком мешала, а скованность руки можно было скрыть ношением декоративной трости.

Когда яхта наконец плавно пришвартовалась в столице маркизата, я сошел с трапа, чувствуя себя почти что завершенным, отполированным произведением искусства. Плавная, уверенная, неспешная походка, прямой, но не напряженный стан, легкая, чуть отстраненная, вежливая улыбка, застывшая на губах, — сойдя на причал, я был для любого постороннего наблюдателя, от лодочника до придворного, живым воплощением Гильома фон Шейларона.

Тем не менее внутренне я вздрогнул, увидев у подножия трапа не мажордома и не почетный караул, а самого маркиза Шейларон. Высокий, седовласый, с лицом, испещренным морщинами, говорившими не столько о возрасте, сколько о грузе мудрости и неоспоримой власти, он смотрел на меня своим пронзительным, изучающим взглядом, будто видел насквозь.

— Сын, — произнес он, и его голос, низкий и властный, прозвучал без всякойтеплоты или нежности, лишь как констатация факта и начало диалога. — Пройдем. Нам нужно поговорить. С глазу на глаз.

Холодная тяжесть моего нового положения обрушилась на меня в тот самый момент, когда за спиной с мягким щелчком закрылась дверь в кабинет маркиза. Мы остались одни в просторном помещении, утопавшем в темном дереве и кожаных переплетах книг. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим старым пергаментом и дорогим полировочным воском.

Маркиз Шейларон, не предлагая сесть, прошел за свой массивный письменный стол, оперся о столешницу костяшками пальцев, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в меня теперь уже с недовольством и презрением.

— Я знаю, — произнес он. — Знаю, кто ты. И знаю об этой… авантюре моего приемного сына. Мне это не нравится. Не нравится категорически.

Я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись. Внутри все сжалось в ледяной ком. Инстинктом пирата я просчитал варианты: блефовать, отрицать, попытаться сыграть роль дальше?

Но взгляд этого человека не оставлял пространства для маневра. Он не спрашивал. Он констатировал.

Я медленно выдохнул, позволяя маске Гильома на мгновение сползти с моего истинного «я». Плечи расправились, осанка сменилась на более привычную, чуть более расслабленную.