За ними подтянулись итальянцы, гости из арабских стран, Японии, Индии и Бразилии, торговые представители из соцлагеря. Появился и многолетний апостольский нунций Ватикана — архиепископ Коррадо Бафиле, фигура в политической жизни ФРГ весьма заметная. Папский престол осторожно одобрял новую восточную политику канцлера Брандта, выступая посредником в вопросах положения католиков в ГДР и Польше, но при этом опасался, что перемены могут ухудшить жизнь верующих за «железным занавесом». Архиепископ Бафиле пользовался авторитетом и влиянием, как среди партии власти, так и в среде оппозиции.

Американский посол Мартин Хилленбранд появился одним из последних. Первый кадровый дипломат США на этом посту, он блестяще говорил по-немецки и тонко чувствовал культуру страны. Официально Хилленбранд поддерживал курс Брандта на разрядку в Европе, но «за кадром» — в частности, в приватных контактах с Генри Киссинджером — рисовал иную картину. Посол считал, что Германия опасно заигрывает с коммунистами и выскальзывает из-под влияния США. Он настаивал на том, что такие перемены впрямую угрожают ослабить НАТО.

Но позже всех приехал французский посланник Жан Сованьярг. Профессиональный германист и драйвер Хельсинского процесса, он воплощал политику Елисейского дворца. Президент Франции Жорж Помпиду с тревогой смотрел на экономический рывок Западной Германии и с подозрением относился к новой восточной политике, видя в ней угрозу сложившемуся балансу сил на континенте. В этом читалась явная ревность: сближение Бонна с Москвой самым непосредственным образом угрожало статусу Франции в качестве дипломатического моста между Западом и Востоком. Французы боялись объединения Германии, предпочитая сохранение статус-кво. С их точки зрения, только существование двух немецких государств могло обеспечить баланс сил.

Несомненно, самым желанным гостем посла Истомина был Эгон Бар — советник канцлера, федеральный министр по особым поручениям, который сам себя называл архитектором и проводником новой восточной политики. Без его энтузиазма, готовности к политическому риску и дипломатического чутья не было бы ни Московского договора семидесятого года, ни сделки «газ — трубы», ни последующего объединения двух Германий. Возможно, вообще ничего бы не было.

Стрелец уставился на легендарного Бара, едва не забыв, кто он сам и в каком качестве здесь находится. Человек, который изменил мир, стоял перед ним своей собственной персоной, и с ним можно было даже поговорить. Высокий, стройный, в тех самых очках в массивной темной роговой оправе. Стрелец узнал бы этот аксессуар из тысячи, столько раз он видел его на фотографиях из книг по истории дипломатии.