И он в ответ пишет:«Хорошо, Ваше Величество, и сорок розовых кустов под окнами))»
Я его люблю, боже.
Трындец, как сильно.
Глава девятнадцатая:
Погода сегодня — просто пиздец.
Черная, вздыбленная вода моря с грохотом разбивается о бетонные волнорезы, осыпая причалы, а заодно и меня, колючим соленым туманом. Запахи мазута, ржавого металла и гниющей тины настолько плотно въелись в слизистую носа, что я почти не чувствую густой табачный дым от третьей по счету сигареты.
Бля, бросать же хотел, Аггер.
Штормовой ветер рвет волосы, но я не сильно стараюсь отворачиваться, только становлюсь чуть боком, чтобы не потухла сигарета.
Еще и бедро, сука, ноет так, словно кость внутри снова крошится под ударами хирургического молотка. Влажность и морской воздух — плохое сочетание для существа, собранного буквально по частям.
Но все это — хуйня, по сравнению с тем, что творится в груди и в башке.
Мне невыносимо хреново здесь находится и осознавать, что я только что снова запачкал руки.
Маленькие аптекарские весы внутри меня окончательно разбалансировались.
Раньше все было предельно просто — на одной чаше лежала здоровенная гиря с надписью «Долг государству» и она всегда перевешивала любое дерьмо, которое приходилось класть на вторую.
Теперь вместо «Долга» лежит «Стая» и особняком — «сын».
И я не хочу, блядь, приезжать к ним вот таким — с руками, которые можно отмыть до блеска, даже вытереть антисептиком, но сделать чистыми — уже хуй знает, получится ли. Точно не в этот раз.
В нашем деле существует термин — «допустимые потери». Строго говоря, если десять террористов держат в заложниках три сотни гражданских, и нужно идти на штурм — всегда работает заповедь: «Десять погибших — допустимая погрешность, если остальные двести девяносто выживут». Когда Волков поставил меня рулить логистикой, я получил неограниченный карт-бланш и неограниченные квоты на «допустимые потери», потому что так было нужно. Потому что или ты — или тебя. Потому что волки и волкодавы — разный биологический вид, и одни генетически запрограммированы грызть глотки другим, а другие — набрасываться всей стаей.
За почти четыре года я научился не замечать и не считать потери.
Привык к тому, что на гражданке кровью воняет чаще, чем на «нуле».
Просто делал свою работу, как ебаный санитар леса.
А теперь, блядь, ломает от мысли, что вокруг меня слишком много грязи, а я, вместо того, чтобы отчищаться и отмываться — пачкаюсь еще и еще.
Было вполне очевидно, что Смирнов по-хорошему на контакт не пойдет — на этот счет у меня не было иллюзий с той минуты, как всплыла его фамилия. Старые крысу имеют иммунитет к стандартному «скажи — или я сломаю тебе пальцы». И другие, менее гуманные вещи с ними тоже, как правило, не работают. Вопрос был в том, насколько долго и как жестко его придется ломать. В этом, собственно, и крылся ответ на интересующий меня вопрос. Потому что когда перспектива остаться без ногтей встречается с перспективой быть выебанным ножкой от табуретки — ногтями можно и пожертвовать.