Я так много хочу ему сказать.
Того, что говорить нельзя, потому что что-то из этого слишком сложная правда, а что-то — слишком откровенная пошлятина. Например о том, что мне нравилось смотреть, как он дрочит. Что для меня он весь — один сплошной оргазм, который я готова поглощать без перерыва.
Что я очень боюсь снова его потерять.
Что потребность делать с ним самые невообразимые, подвергаемые цензуре даже в порнухе вещи, нужна моему телу больше, чем потребность дышать.
Что люблю его — очень-очень. Больше, чем раньше — в бесконечной степени…
Хорошо, что меня действительно неумолимо клонит в сон, и большинство этой чуши к утру развеется из моей головы, как дым.
— Патриархата в наших отношениях не будет, Аггер, — снова зеваю, удобнее устраивая голову у него на груди. Мое тело так отвыкло от оргазмов, что чтобы переварить последствия первого за четыре года, ему требуется выключить все остальные системы. Ничем другим объяснить это внезапное желание превратиться в ореховую соню, я просто не могу. — Еще хочу…
— Чего?
— Трахаться, — зеваю, — и делать с тобой ужасно неприличные вещи, Гестапо.
Мои мысли становятся очень вязкими, но когда забрасываю ногу ему на живот, все равно ощущаю под лодыжкой каменную эрекцию. Кажется, мои признания производят на Аггера неизгладимое впечатление.
Мне хочется пошутить на эту тему, но я официально признаю тот факт, что не в состоянии собрать солянку из слов в голове — в осознанные предложения.
— Ты можешь делать со мной все, что захочешь, Соска. — От его дыхания у виска по чувствительной коже головы разбегаются мурашки.
— И еще нам нужны… правила…
Я закрываю глаза, недоговорив, и капитулирую перед эйфорией.
Глава семнадцатая: Аггер
Санни на мне вырубается почти сразу.
А я еще какое-то время лежу на диване, придавив затылком подлокотник, и боюсь пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Смотрю в потолок и пытаюсь осознать, что тяжесть на груди — не привычное чувство одиночества, а непривычное тепло, которое сложно описать чем-то кроме скупого «наконец-то»…
Только примерно через полчаса, убедившись, что Санни крепко уснула, отношу ее в спальню. Она даже почти не реагирует, когда снимаю с нее ночнушку и быстро, пока взгляд на ее обнаженное тело не сделал из меня маньяка, накрываю покрывалом. Ложусь рядом — и она тут же подбирается к моему боку. Я в ответ обхватываю тонкое тело и вдыхаю запах, который, наконец-то, больше не плод моей воображения.
Я сплю не очень глубоко, потому что даже сквозь сон чувству ее дыхание у себя на ключице и как смешно сопит, иногда пуская слюни мне на плечо. Наверное, даже если бы как улитка измазала меня всего, я бы все равно спрятал все платки и салфетки.