Скрип двери прервал мои унылые размышления, и я, снова приоткрыв правый глаз, увидела Миру, что несла перед собой поднос с исходящимся паром кувшином и кружкой, и Мари, в руках которой я не без удовольствия заметила пряжу и спицы. Правильно, пусть дите будет при деле и учится всему, что ей может пригодиться в этом суровом и жестоком мире такого вкусного вина и такого жуткого похмелья…

Пока мне подтыкали подушку под спину, помогали из лежачего положения принять полусидячее, вручали в руки глиняную кружку, источающую ароматы мяты и барбариса, в мою голову настойчиво возвращались размышления про игру в прятки. Почему-то мне казалось очень важным это воспоминание, но оно было настолько зыбким, словно я не просто перебрала с алкоголем, а получила несколько добрых ударов по голове. Сделав пару осторожных глотков из кружки, я признала напиток весьма годным к употреблению, единственное, чего в нем не хватало для полноты вкуса, это ложечки меда, но сейчас мне было и так неплохо.

Мария села на свою кровать, с интересом рассматривая мое «помятое» Высочество, а я подумала, что подаю ребенку не самый лучший пример, однако читать нравоучительные проповеди не стала. В конце концов, воспитание детей не было моей сильной стороной хотя бы за счет отсутствия младших братьев и сестер, и я была уверена, что Мира справится с этим гораздо лучше, чем я.

Сделав еще десяток мелких глотков целебного напитка и ощущая, что тошнота проходит, а головная боль — отступает, я позволила себе довольно зажмуриться. Все же жизнь не такое говно, когда ты принцесса и тебе приносят чем похмелиться прямо в кровать. Стоило мне расслабиться и окинуть первым осмысленным взором свои покои, как я наткнулась на лежащее на диванчике возле стены лошадиное седло.

В голове зазвенела тонко натянутая струна моих подозрений: «Какого черта в моих покоях делает седло?»

— Мира, а что оно тут делает? — Я, кивнув подбородком в сторону лошадиной экипировки, поморщилась от легкого покалывания в затылке, что вызвал этот немудреный жест.

— Лежит, Ваше Высочество, — невозмутимо, но с легкой стервозинкой в голосе ответила служанка. Очевидно, что-то вчера все же случилось. Ох, дурная голова ногам покоя не дает!

— И что я вчера натворила? — Обреченности в моем голосе мог позавидовать любой актер драматического театра, читающий Гамлета. Однако если актеру сценическая обреченность была нужна, то у меня она была вынужденной и оттого — малоприятной. Мира вздохнула, а я ощутила этот вздох первым гвоздем в крышке моего гроба.

— Вы, госпожа, вчера были несколько… несдержанны в алкоголе, — начала моя верная служанка. Но я, преисполнившись мрачных настроений, перебила: