— Твой сын, Эверард, говорил правду, — Рудольф, все также нависая над столом, чуть наклонил голову, переводя взгляд с меня на герцога, — или ты хочешь это оспорить?

Эверард молча коротко дернул головой в сторону, сжав губы так, что они превратились в полоску.

— Получается, что местоположение принцессы мы определили, нашли свидетелей разной степени знатности и никак между собой не связанных, и ты забираешь свои обвинения? — Марьям, все еще стоящая рядом, приобняла меня рукой за плечи, глядя на герцога с легкой насмешкой и любопытством.

«Камышовый кот», уже взяв себя в руки, взглянул в лицо моей сторонницы и медленно кивнул.

— Я признаю свои обвинения в сторону принцессы Эвелин несостоятельными и прошу ее милости. — Он впился в меня взглядом, а потом вдруг усмехнулся и склонил голову, словно бы признавая свое поражение.

— Я ее вам дарую, герцог.

Оташские вышли из кабинета первыми, следом, отвесив по поклону и поцеловав Марьям пальцы, вышли Михаил и Вимон. Граф Маривский, чуть помедлив, поцеловал руку еще и мне, и, наконец, в кабинете остались только я, Рудольф и герцогиня Васконская.

— Я ожидала, что произойдет какая-то гадость, но обвинение в убийстве — это уже через край! — Агрессивно выбив трубку на блюдце, герцогиня принялась ее по новой забивать, а я как-то тускло поразилась ее образу жизни: пьет, курит, владеет оружием (не просто же так она его носит), лишена одного глаза и при этом — умна, хороша собой и, очевидно, вполне счастлива… вот бы мне так. Осев на кресло, возле которого до этого стоял Эверард, я закрыла лицо руками и пыталась привести мысли в порядок. Меня не покидало ощущение, что я была виновата в смерти девушки. Мог ли ее действительно убить Фалько, чтобы насолить мне? Например по приказу отца.

— Эва, ты в порядке? — Рудольф вышел из-за стола и, положив руку мне на плечо, аккуратно его сжал. — Все позади, обвинения сняты.

— Но она мертва, отец. А если это правда Фалько? Нужно найти убийцу, нельзя же все бросить вот… вот так! — Убрав руки от лица, я сплела пальцы поверх платья на коленях, поднимая взгляд на короля. — Ее осмотрели? Где она? Я… я хочу ее видеть.

— Ты уверена, милая? — Марьям, раскурив трубку, смотрела на меня сквозь сизый дымок. — Ей нарисовали невероятно широкую улыбку, в области живота. Зрелище не из приятных, поверь…

Мое живое воображение тут же услужливо выдало мне эту картину, и я почувствовала подступающий к горлу комок. «Вспороли живот, как какой-то дичи. И она не кричала? Или никто не услышал, ведь в замке было так шумно…» — мысль повисла, неоконченная, я, поборов тошноту, пыталась мыслить рационально.