— Ловили, а потом что?

— Известно что, ваша милость. Баб насильничали, мужиков в кандалы. Детишек не трогали, только дочку мельника конем затоптали, по случайности…

У меня не находилось никаких слов — ни цензурных, ни матерных. Словно услышанное разом вышибло все мысли и блуждало теперь в голове, эхом отдаваясь в подкорке. Гильом вздохнул, подождал, пока говорящий откашляется, выпьет из врученной ему лекарем фляжки и продолжит сам, без дополнительных вопросов.

— Потом петуха пустили по крышам. В амбаре бочку с маслом разбили, чтоб горело, значится, лучше. Мертвых хоронить запретили, велели стаскать в тот же амбар, да так с ними и подожгли. Я так и сбежал… — селянин глянул на меня коротко и снова опустил глаза, — трупы таскал, а с последним сам на кучу лег, у стенки, мертвым прикинулся, вид у меня подходящий был… да и кто меня там в лицо из солдат запоминать станет? Как факела внутрь закинули и ворота закрыли, так я к дальней стенке убежал и стал там доску раскачивать. Когда балки рушиться стали — уже выламывал, не услышали бы меня все равно. И выполз в ту дыру, да там сознание и потерял, надышался…

— Что еще видел в деревне? Разведка донесла о черном дыме.

— Край деревни они подожгли, уже перед тем, как уходить. Я очнулся к тому моменту, меня портниха приметила наша, спрятала у себя в доме. В наказание подожгли. Командир их уехал уже, со скотом, конвоем и мужичьем в кандалах, остались солдаты. Развлекались по-всякому, пока в доме дочку Милы не нашли. Она того, девица фигурой ладная, да на ум убогая, что дитя. Вылезла из подпола, видать, на шум. Начали ей подол задирать, бабы вой подняли, что ребенка насильничают. А Милка взяла вилы и с размаху ткнула в солдата. Свара началась, женщины похватали кто вилы, кто лопаты, но быстро это закончилось. Самых боевитых убили, остальных загнали в дома. После куражиться духа, видимо, не осталось, и те уехали, подпалив крыши у домов на окраине. Пока потушили…

Я слушала, ощущая, как меня начинает колотить крупной дрожью, не сводя взгляда с говорящего. Офицер оглянулся на меня, ожидая, захочу ли что-то спросить, но я молчала и он продолжил сам:

— А ты-то что на дороге делал?

— Послали меня, к его светлости герцогу Амальскому. Просить помощи, ибо нет житья уже и сил нет терпеть такое.

— Как тебя зовут? — я, переборов подступивший к горлу комок, наконец смогла заговорить. Мужик тут же, словно по команде, уткнулся взглядом в деревянный борт обоза перед собой.

— Паэн, Ваше Высочество.

— Ты молодец, Паэн. Мы наведем порядок в герцогстве и накажем тех, кто учинил разбой в твоей деревне.