— Эва. Меня зовут Эва, — торопливо прервала я своего собеседника, почему-то чувствуя важность в том, чтобы он назвал меня по имени.
«Прощай, Эва. Отныне я — твое прошлое…» — я почувствовала мягкую, усталую улыбку в голосе Коррина. Улыбку человека, который после долгого и тяжелого рабочего дня отправляется в долгожданный отпуск.
Призрачный облик поверх живой мумии чуть потускнел, я услышала тяжелый, жутковатый сиплый вздох и вокруг тела Коррина вдруг вспыхнули идущие от него линии Ато. Они устремились в его сторону, перетекали по его телу в каменное сердце, что начало пульсировать все чаще и чаще, пока его удары не слились в единый гул.
Сухой щелчок и все вокруг вдруг замерло, погрузилось в темноту. Я осталась один на один со своим дыханием и тяжелыми мыслями.
15. Глава о трудностях социального взаимодействия и важности весла
Некоторое время я просто сидела в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию.
Коррин выражался не фигурально, когда назвал себя моим прошлым. Я слышала его в своей голове — едва уловимый шепот на храмовом наречии, еле ощутимые чужие воспоминания, подернутые дымкой. Неприятных ощущений я не испытывала, просто было странно от того, что я вдруг «вспомнила», как, поддерживая себя магией, вырубала в камне эту комнату…
Тряхнув головой и прогоняя унаследованные мною непрошеные воспоминания, я встала. Пронизывающие стены потоки Ато исчезли, как исчез и свет, который они давали, а символ на руке так и не вернул себе божественное сияние. Впрочем, последнее меня скорее радовало — очевидно, тюрьма Коррина, в которую он сам себя поместил, была все еще достаточным убежищем от нашей общей с ним покровительницы.
Обратный путь был чуть медленнее из-за темноты, но я не торопилась. Мне было о чем подумать. Например, о том, какого это — провести полторы с чем-то там тысячи лет в некоем странном подобии анабиоза, ожидая, пока кто-то явится в твою добровольную тюрьму и дарует тебе вечный покой. Или о том, где пролегает та тонкая грань между порядком и равенством, и тиранией, сдобренной идеями собственного превосходства… И как далеко может завести любовь.
Я вдруг поняла, что еще за чувство каждый раз слышала в голове «своего прошлого» и оттого особенно искренне и совершенно по-женски посочувствовала Коррину. «Насколько надо было любить её, непоколебимо и безусловно, чтобы, пройдя через мясорубку войны, через ее предательство, а иначе как предательством я и назвать это не могу, через собственное самоотречение… все еще скорбеть о ней? Хранить тот, незапятнанный преданными идеалами и порочной жаждой силы образ в своем сознании, зная, что он утерян навсегда?»