— В уплату чего? Стой, что значит — «обязательно спать»? Ты о чем? — Я, чуть ошалев, хлопала глазами на сидящую напротив девушку, пытаясь понять, с чего вдруг она говорит о таких вещах. Дора, видя мою реакцию, стушевалась, потупила взгляд и начала что-то мямлить под нос, но я ее прервала: — Так, скажи четко и внятно, что ты имела ввиду?

— У вас много мужчин и мало женщин в обозах, я подумала, ну… что как в уплату охраны, надо будет… то самое… — Видя, как мои глаза приближаются по размеру к двум блюдцам, девушка замолкла. Я еще несколько мгновений стояла, осмысливая то, что услышала, а потом осторожно поинтересовалась, с чего она вдруг решила, что им придется расплачиваться натурой.

— Ну так всегда делают! — выпалила эта святая простота, а я с трудом сдержала рвущиеся с языка непечатные выражения.

— Никто не будет заставлять вас спать с солдатами. Ни я, ни сами солдаты, ясно? Только добровольно и никак иначе! А еще лучше — обойтись без этого совсем… — закончила я уже больше в сторону и тише, а потом снова пристально посмотрела на Дору. — Ты все поняла?

— Я — да, — твердо и радостно ответила мне девушка, моментально обозначив основную проблему. Разговаривать об этом надо было с офицерами и графом — хотелось бы, конечно, верить, что под моими знаменами сплошь высокоморальные и культурные люди, но мое худо-бедное знание истории родного мира нашептывало об обратном. Так как превращать сопровождаемых женщин в солдатских шлюх я позволять не собиралась, следовало решить этот вопрос, как говорится, на берегу.

Завершали банные процедуры мы неторопливо. Я поделилась с Дорой порошком мыльного корня и в холодный открытый «предбанник» мы выпрыгивали, благоухая лавандой, хихикая и ойкая от прикосновений холодного снега к коже, что неторопливо сыпался с темнеющего неба. Притоптывая и едва ли не соревнуясь в скорости, оделись в подмерзшую, холодную одежду, чтобы потом, заговорчески переглянувшись на прощание, прыснуть в разные стороны, разбегаясь по теплым домам.

В занятой нами избе старосты меня встретил сногсшибательный запах ухи, отчего-то мрачный Альвин и островитянин, развалившийся с тарелкой прямо на полу возле очага и имевший вид неуловимо схожий с пригретым и прикормленным дворовым кошаком.

— Как баня?

— Хороша, — лаконично ответила я, сбрасывая сапоги у порога и перелезая в мягкие шерстяные «тапочки». Шустро растерев полотенцем волосы, я повесила его на веревку, натянутую возле очага, села за стол и следующие минут двадцать воздавала должное кулинарному мастерству Харакаша. Сидящий по другую сторону стола Альвин в тарелке почему-то ковырялся без аппетита, чем вызвал у меня молчаливое недоумение — уха вышла знатной, наваристой и пряной. Не хватало куска свежего хлеба, но и с сухарями шло неплохо.