«Я совершила. Я. Не Светозарная»

— Альвин, Ее Высочеству нездоровится, съезди к обозам, попроси приготовить ее любимый отвар. — Островитянин проследил взглядом за споро развернувшим коня телохранителем и обернулся ко мне. — Послушай, Эвелин. Мы все видели, что произошло и кто был в твоем теле. И все понимают, что это божественная кара. Ханс получил последнюю милость из рук своей богини, какая в том твоя вина?

— Это было убийство, а не кара. Ей это нравится, когда кто-то умирает из-за нее, за нее, для нее… А еще она просто приучает меня к убийству, чтобы я могла… — Внутри снова закипала злость, на глаза наворачивались слезы. Я быстро заморгала, чтобы хоть как-то избавиться от заволакивающей их влажной пелены. Харакаш рядом со мной едва слышно хмыкнул.

— Не стоит говорить об этом еще с кем-то. Пусть все будет так, как видели окружающие, так будет проще.

— Проще всем, кроме меня. — Я подняла лицо вверх, смотря в серо-белесое, укрытое снежными облаками небо, через уголки глаз вытекла лишняя влага.

— Такова твоя доля. Надеюсь, что награда за служение будет соразмерна. — В голосе мастера меча звучало нескрываемое любопытство, но я молчала. Не было никакого желания рассказывать ему о том, чем меня «купила» акулозубая гадина, потому что я уже не была уверена, что не продешевила.

«О чем я думала, когда соглашалась на все это? Собиралась просто просидеть в замке до прибытия Аримана, а потом незаметно ткнуть его ножом на брачном ложе? Да кому я вру: ни о чем я не думала! Ничего не знала, ни о чем не задумывалась… Безмозглая эгоистка!»

Вернувшегося Альвина, везущего ни много ни мало целый кувшин, исходящий паром, я даже не заметила, уйдя с головой в мысли. А подумать было о чем — если отправленную на казнь преступницу, тетку Деллы, я не записывала «на свой счет», то Ханса убила именно я. Кто бы что ни говорил, я знала, что именно моя рука опустила меч на его шею. Да, божество меня подстегнуло, давило на меня, но в тот момент… В тот момент я была свободна от власти Светозарной. Она не управляла мной.

«Я сделала все сама».

Я вздрогнула, вспоминая ощущение от нанесенного мною удара. Как сопротивлялась упругая живая плоть, как неестественно легко вошел в нее божественный клинок. Мне самой не хватило бы сил разрубить шею и до середины, в этом я была уверена. Чувство живого, жадного до крови существа в руке крепко отпечаталось в памяти, как и блеск чистого лезвия, на котором ни на мгновение не задержалась кровь. Или же наоборот — задержалась, была впитана им, как губкой?

«Клинок не давал использовать себя в бою другим, хотя просто прикасаться к нему прочие люди могли. Он разумен? Фарраль не смог что-то разглядеть в оружии? Или ему не дали это разглядеть?