Лева сердито глянул на Капусту, но дышал он после стрельбищ с большим трудом. Видимо, ему действительно было очень плохо, потому что, плюнув на гонор, достал из кармана склянку, вытряхнул на ладонь большую таблетку и тут же сунул её под язык.

Н-да, на всю нашу агитбригаду один здоровый человек — Михалыч. Слепой аккордеонист, глухой барабанщик, певица с гипертонией, а теперь вот куплетисты — один безногий, инвалид по сути, а второй сердечник, подозреваю, что тоже с инвалидностью.

Я не стал ничего говорить, просто молча пожал каждому руки: сухую, костлявую ладонь Капусты, и пухлую, как игольная подушка, ладонь Зайцева.

— Ну и какого хрена ты не сказал, что у тебя больное сердце⁈ — рассердился Михалыч. — Тебе же физические нагрузки противопоказаны! Сейчас бы помер здесь, кто бы отвечал потом? Он вон, — кивнул в мою сторону, — как командир, и я, как организатор стрельб⁈ Башкой своей думай иногда⁈

— Я думаю, — огрызнулсяЛева. — А почему вы за меня тут решаете, что я могу делать, а что не могу⁈ — тем же тоном, что и Михалыч, в ответ заорал Зайцев. — Если вы такие бюрократы, то я вам сейчас расписку напишу, что делаю все по собственному желанию и добровольно, без принуждения с вашей стороны.

— Ладно, Лева, остынь, — я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Делай, как считаешь нужным. Все, Михалыч, на сегодня хватит. Поехали по домам.

— Э, стоп-стоп, а оружие чистить? — водитель занырнул в автобус и тут же бросил на снег кучку ветоши.

Чистили оружие еще час, Михалыч, тем временем, объяснял нам особенности сборки и разборки немецкого оружия, рассказывал о каких-то мелких нюансах, о которых ему, по его должности водителя, знать не полагалось. Но я не стал лезть к нему с вопросами, захочет — сам расскажет.

Уже когда ехали назад, подумал, что время сейчас такое — показывает настоящих людей. И никто, ни один человек, способный приблизить победу, не остался в стороне от общего дела.

После обеда поехали проведать Зою. Она вышла к нам уставшая, под глазами залегли темные тени, но в глазах светилось такое счастье, что даже не задавая вопросов, было ясно — её Серега жив.

— Он будет видеть, — сообщила она. — Ему с глаз уже повязку сняли. Стесняется, говорит, что я его за красоту полюбила, а теперь брошу, потому что он урод. Вот дурной такой, я уж ему объясняла, что любят сердцем, а не глазами, все равно не верит.

— Про ребенка-то сказала? Как он? — спросила Зинаида Ованесовна.

— Сказала, — смутилась Зоя. — Сначала даже не поверил, а потом сказал, что как только на ноги встанет. Сразу на фронт вернется. Чтобы наш сын… — тут она покраснела. — Представляете, даже думать не хочет, что может быть дочка… Так вот, чтобы ребенок родился уже под мирным небом.