— Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, — сердито проворчал Зайцев.

— Ой-вэй, юноша, зачем так жестоко? — всплеснул руками дядя Ёся.

— Коты тоже люди, — пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.

Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.

— Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, — Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что-то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:

— Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.

— Я так рад, что он жив, — я тоже посмотрел в конец автобуса, — Зинаида извелась вся, переживая за сына.

— Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, — как-то по-особому торжественно продекламировал Зайцев.

— Пусть с наградой он придет, мама будет рада, — закончил куплет Капуста.

— Да ну вас, — я махнул рукой и передразнил:

— Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт — дело хорошее, но вы тему-то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.

— Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз…ся! — пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.

— С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», — пробубнил Капуста.

— Да ну вас, — снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.

Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск-вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял — слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…

Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.

— Нет, — я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. — Эта песня под скрипку не пойдет.

Песня была моей любимой когда-то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней — я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово-посадским платком на плечах — поем на два голоса.