— Вьется пыль под сапогами — степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…
Иногда мне не верится, что когда-то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось — в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой — вот реально, без смеха — один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?..
— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится — чужая земля!
Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия…
— Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями — все глядят вослед за нами родные глаза.
— Зиночку расстроил, плачет, — прошептал дядя Ёся.
Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда-то внутрь себя…
— Снег ли, ветер вспомним, друзья.…Нам дороги эти позабыть нельзя…
Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.
Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.
— Я Степа, — представился он и, покраснев, поправился:
— Политрук Бабушкин Степан Филиппович.
Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.
Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса — напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там-то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.