— И… неужели у них получится?

— Хлеба и зрелищ, — пожал плечами Варбург. — Ты думаешь, что-то поменялось в этом нехитром правиле?

— А Италия?

— Муссолини держался на общественном консенсусе. Его больше нет. А север Италии относится к югу с изрядной прохладцей, причем взаимно, — заметил один Ротшильдов. — Да и вообще вся Италия — это лоскутное одеяло. Так что план возрождения Империи Карла Великого вполне реален, хоть и абсурден на первый взгляд.

— Это неожиданно, но пусть так, — кивнул Морган. — Однако в случае его успеха никаких поводов и оснований для войны между Парижем и Москвой не будет. Германия окажется поделена. А ее восток не стоит войны.

— Мало ли поводов?

— Я не про поводы, а про резоны.

— Друг мой, — улыбнулся глава дома Ротшильдов. — Вы слишком далеки от Франции этих дней. Она последние года полтора только и наполнена, что разговорами о былом величии. И жаждет вновь, как во времена последних Людовиков, стать гегемоном Европы. А значит, и мира. И после восстановления Империи наивно предполагать, что у французов не начнется головокружение от успехов. Союз же развивается слишком быстро и активно вмешивается в международные дела. Так что… — сделал он неопределенный жест рукой.

— Уже сейчас, — дополнил его Варбург, — среди французов разгоняется идея о том, что русские предали их во время Великой войны. И что их нужно наказать за это.

— Народ — это народ, — пожал плечами Морган. — Когда он что-то решал?

— Насколько я могу судить о характере Петена — он и сам так думает. И не только он. Для французского генералитета, который по факту и контролирует сейчас Францию, русские — это дикие туземцы. И тот факт, что они слишком быстро развиваются и ведут свою политику, игнорируя голос Парижа, словно личное оскорбление. В их понимании именно они переносили всю тяжесть войны, а русские просто бездельничали. Прохлаждались. И вообще русские — народ неполноценный, и Союзу не место в ряду великих держав.

— Бред какой-то, — покачал Морган головой.

— Не все люди думают рационально, — усмехнулся Ротшильд. — Тот же де Голль, насколько я знаю, грезил этими идеями с детства. И русских в целом презирает. Специально отправился воевать с ними в Польшу. Что в первую, что во вторую кампанию. А он сейчас герой Франции — ее символ и олицетворение французского воинства. Его речи собирают бурные аплодисменты больших залов.

— Вы думаете, что война неизбежна?

— Так и Фрунзе думает.

— Признаться, не могу во все это поверить. Война ради каких-то навязчивых бредней без всякого практического резона. Вы серьезно?