— Но не так же легко опускать руки!

— Они заплатили довольно дорогую цену за шалости наших островных друзей, — кивнул Фрунзе в сторону англичан.

— Англичане только помогали китайцам в их благородном стремлении установить контроль над своей землей.

— И они смогли этого добиться в полной мере. Не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Михаил Васильевич имеет в виду, — произнес подошедший Маннергейм, — что после того, как Маньчжурия перестала быть частью Китая, у них оказался автоматически разрешен вопрос контроля над КВЖД.

— Но это…

— Это именно то, что бывает, когда кто-то слишком внимательно слушает англичан, — максимально приторно улыбнувшись, произнес Фрунзе, глядя в глаза послу Финляндии.

Намек был чрезвычайно прозрачным. Однако настрой финских элиты был непокобелим в этом вопросе. Маннергейму удалось сформировать ядро людей, понимающих всю пагубность для Финляндии войны с Союзом. Но они не составляли большинства и не контролировали ключевые должности. И посол был из числа этих гордых ястребов, а потому, раздраженно вскинув подбородок, кивнул. После чего удалился.

— Мне жаль простых финнов, — тихо произнес Фрунзе, стоящему рядом Маннергейму.

— Может быть, как-то удастся решить этот вопрос иначе?

— Как? Вы же видите — они невменяемы. Сохранение этого режима — прямая угроза для нашей национальной безопасности. Если бы они находились где-нибудь в Африке или в Индии — да пожалуйста. Но государственная граница Финляндии проходит слишком близко к Санкт-Петербургу, да и возможностей для перекрытия акватории Финского залива у нее достаточно. Так что…

— Я буду вынужден честно выполнять свой долг.

— Я буду крайне разочарован, если вы этого делать не будете. В конце концов, война эта вряд ли продлится долго. А потом мне понадобятся хорошие генералы, которые держатся стойко и не болтаются как флюгер на измене. Вы, конечно, не Келлер…

В этот момент Маннергейм дернул щекой, словно от оплеухи. Роль, которую сыграл Густав Карлович в «умиротворении» генерала, не желавшего принимать Временное правительство и юридически ничтожное[1] отречение Николая II, сложно переоценить.

— Вы, конечно, не Келлер, — повторил после затянувшейся паузы Фрунзе, — но до донных отложений, как тот же Брусилов или Бонч-Бруевич, не опускались. Я надеюсь, что вы будете верны своему долгу.

Маннергейм кивнул и удалился.

Правила игры были очерчены. И его, в общем-то честного и последовательного монархиста, только что ткнули в собственное говно. В жизни он изменял только жене. Много. И присяге. Один раз. И если первое дело просто постыдно, то второе…