Додумать я уже не успеваю. И хоть что-нибудь сделать — тоже. Дверцы «Жигулей» распахиваются одновременно с обеих сторон, и в салон влетают Шелихов и урядник Брюшкин. Они мгновенно валят меня на пол салона, и, прикрыв своими телами мою царственную особу, хором орут на водителя:

— Назад! В господа бога, душу, мать! Назад!

Но водила и без их криков уже сдает назад и на продырявленных шинах ползет прочь, надо полагать — к Боровицким воротам. Тут по кузову щелкает еще несколько раз. Мне на голову сыплются мелкие осколки закаленных стекол, тело урядника обмякает, движок «Жигулей» начинает «троить». Лязг «голых», полностью «разувшихся», стальных колесных дисков заполняет, кажется, весь салон. Шелихов тихонько матерится, водитель громко читает молитву, только Брюшкин молчит, всё сильнее придавливая меня к полу.

Сразу за Боровицкими воротами меня, наконец, отпускают и позволяют сесть на сидение. Я торопливо извлекаю из кармана револьвер, который так и норовит зацепиться курком за подкладку мундира. Но явной опасности уже нет — с пассажирского места видны только спины моих бойцов и кремлевские стены. Тогда я вылезаю из «Жигулей» и, машинально отряхиваясь, смотрю по сторонам. Нихренассе!!! Автомобилю здорово досталось: в правом борту почти десяток пробоин, покрышки остались где-то на Воздвиженке, в толстом лобовом стекле — пара пробоин, а более тонкие боковые стекла отсутствуют, вернее — полностью осыпались осколками. Снятому с меня уряднику подоспевшие конвойцы уже закрывают глаза — три пули, предназначавшиеся мне, Брюшкин принял на себя. Ого! А у меня-то, у меня!.. В фуражке зияет дыра — точно над переносицей! Парой сантиметров ниже — и пораскинул бы я мозгами!

— Любимый! ЛЮ-БИ-МЫЙ!! — к машине вихрем несется, наплевав на все условности, Татьяна.

Подлетев к машине, она вцепляется в меня и начинает тормошить и ощупывать:

— Ты ранен? Скажи, где у тебя болит? Что они с тобой сделали? Кто это сделал?!

Неожиданно, ее взгляд натыкается на труп Брюшкина. Она расширенными глазами смотрит на кровавую лужу, натекшую из-под тела урядника, бледнеет и начинает медленно оседать. Я подхватываю ее:

— Родная, все хорошо. Умоляю тебя, не волнуйся! Все уже хорошо!

Одновременно я ухитряюсь прошипеть в сторону Егора:

— Какая сука сообщила ей о покушении? Отыщу — семь лет лечиться будет! И не вылечится!..

К вечеру всё, наконец, успокаивается. Командующий Московским военным округом генерал-лейтенант Келлер отменяет введенное в суматохе военное положение; начальник моей личной охраны, генерал-майор Гревс переводит Кремль, наконец, с чрезвычайного режима охраны, на усиленный, а ведомство Васильчикова уже приступило к работе с захваченными на месте засады. Живьем удалось взять троих. Интересно, кто на сей раз постарался? Хронокаратели, англичане, недорезанные анархисты-социалисты?