Хорошо-то хорошо, но сколько всего навалилось!

Мартовская военная тревога вылилась в бесконечные дипломатические игры. Мобилизацию мы приостановили после обмена паническими телеграммами с Берлином и, одновременно, с отменой решения Вены о создании действующей армии для Боснии и Герцеговины. Бисмарк сперва разразился милитаристской речью в рейхстаге. Но когда обнаружил скрытые военные приготовления французов, мгновенно поменял риторику и настоял на встрече двух императоров — моей с дядюшкой Вилли.

— Наши разногласия не стоят и выеденного яйца, — убеждал он нашего посла. — Нет ничего лучше, как все обсудить тет-а-тет. Война между Россией и Германией — это страшный сон Европы. Я этого не допущу.

И предложил встретиться в Кенигсберге как можно скорее. В роскошном Королевском замке, где в 1861 году короновали Вильгельма I.

Франца-Иосифа туда не позвали. Я это особо оговорил. Мол, не дело челядь за барский стол пускать. Плюнул, так сказать, в лицо австриякам.

Пустячок, а приятно. Пусть знают свое место. В австро-германском союзе первую скрипку играл Берлин, а Вена была «на посылках».

— Ну что, господа министры? Как настроение? — спросил Милютина и Гирса, когда они добрались до столовой.

Нам накрыли обильный завтрак, и мы с аппетитом поглощали дары Прибалтийского края, в основном налегая на свежий творог.

— До сих пор поверить не могу, что Бисмарк купился, — признался Гирс. — Ведь это же был блеф чистой воды!

Милютин с набитым ртом согласно закивал.

Я поправил салфетку на коленях и многозначительно закатил глаза.

— Мы как никогда близки к заключению Тройственного союза на наших условиях.

Гирс тут же возразил:

— Вена не согласится на отказ от Боснии и Герцеговины.

— Франц-Иосиф сделает так, как скажет Бисмарк. А у меня против канцлера есть секретное оружие.

Это секретное оружие звали князь Николай Алексеевич Орлов. Этот бывший дипломат с черной повязкой на глазу, генерал от кавалерии и участник Крымской войны, проживал в Фонтенбло, но по моей просьбе присоединился к нашей делегации.

С Бисмарком его связывала любовь к покойной жене. Екатерина Николаевна Орлова-Трубецкая, скоропостижно скончавшаяся в 1875-м году в возрасте всего тридцати пяти лет, была тайной страстью железного канцлера, его ахиллесовой пятой. Воспоминания о ней князь Отто Карлович, как его в шутку называли в бытность послом в Петербурге, пронес через всю жизнь.

— Эту оливковую ветвь я привез из Авиньона в знак мира, — как-то раз произнес он в прусском ландтаге, потрясая серо-зеленой веточкой.

Мало кто знал, что эту веточку ему подарила княгиня Орлова в Биаррице и что она для него значила. Когда умирал, попросил положить в свой гроб портсигар, в котором она хранилась.