Боцман отправился в турне по отделениям иоаннитов (девять городов!) налаживать создание и продажи игр в провинциях. Брат Савинкова трудился уже над эскизами к английской, немецкой и французскими версиями. Художника я уже конкретно так прикормил заказами — он перестал дичиться, заходил поболтать в общинный дом, похоже, подбивал клинья к моей эсерке. Но пока безуспешно.

Командировка боцмана затянула оформление соседнего дома под школу. Деньги на сделку уже собрали, но зданию требовался косметический ремонт и все встало. Что не встало — так это бесконечные ссоры Лохтиной и Елены Александровны. Атмосфера в общине стала так себе, надо было что-то срочно делать. Я уже хотел “сослать” эсерку в трудовую колонию — благо там требовался учитель русского и литературы, но воспитанники пока были слишком дикими, не отошли от улицы и вначале их надо было слегка привести в чувство муштрой. Чем и занимались “дядьки” из отставников, привлеченные капитаном.

Стоило мне подняться наверх, как я услышал новую ссору.

— Ко мне в кабинет! — рявкнул я на собачащихся женщин

Раскрасневшиеся женщины вошли внутрь, с гневом уставились друг на друга.

— Читайте!

Я достал из ящика стола два листа бумаги, раздал.

— Женский вопрос??

Первая очнулась Елена. Лохтина тоже пробежала название глазами, зачитала вслух:

— Святые учат: Боговоплощение было бы также невозможно без материнского подвига Богородицы, без ее свободного человеческого согласия. Как оно невозможно без творческой воли Бога. То есть Богу важна свободная воля женщины, Христос воспринимает женщину как личность и требует от верующих…

— Отче, это вы написали?! — Елена потрясла листком

— Начало Булгакова — слегка покраснел я — Для сугрева публики. А далее також он печатал, но мысли мои.

— Первое. Дать всем женщинам в империи право голоса. Поначалу на местных выборах, а если опыт удастся, то и всероссийских — Лохтина вернулась к документу — Второе. Право избираться в Думу. Хм… Смело. Третье. Принять законы, улучшающее женское состояние в обществе. О разводах, о выплатах на содержание детей, об образовании, о вредных фабриках.

— Четвертое. Запретить проституцию, закрыть публичные дома.

В кабинете повисло молчание, обе женщины разглядывали меня как диковинку.

— Разврат запрещен по вере нашей. Как там сказано в Притчах? — пожал плечами я — “Блудница — глубокая пропасть”.

Получилось двусмысленно. Одновременные отношения с Лохтиной и эсеркой именно что под разврат и попадали. Мои “пропасти” возмущенно переглянулись.

— Или вы миритесь и работаете над общим делом — я срочно решил поменять тему — Или вон из общины.