— Иди к Вуазену, договаривайся об аренде самолета Делагранжа. Денег я тебе дам.

Тут меня осенило, поймал ускользающую мыслишку.

— Скажи, что приехал с сибирским старцем из России. Ему бывают видения.

Соратники оживились.

Я помучал их длинной паузой, потом выдал — дескать, ночью было мне озарение.

— Закись азота знаешь, что такое?

Дрюня-то, небось, считал, что я таких слов и знать не могу, поморщил лоб и выдал:

— Два атома азота и один кислорода, низшая степень окисления.

А хорошо здесь учат. Реальное училища да полтора года Политеха — а поди же ты, все помнит.

— У Вуазена будешь с моторами возиться — спробуй впрыск закиси вместе с топливом.

— Зачем?

— Спробуй, — настойчиво повторил я и малость придавил парня взглядом. — Есть чуйка, что мотор сильнее тянуть будет.

— Если сработает — секрет известен станет — пожал плечами Дрюня — Патентовать надо

— Это будет наш подарок. И Вуазену и Сегену. Пущай впечатлятся и дадут добро на сотрудничество.

Остальные, малость напрягшиеся при нашем научно-технический разговоре, расслабились — все понятно, божественное откровение, расходимся.

Ну и разошлись. Времени до обеда много было, а Монпарнас близко, вот я и потащил Лену в “Ротонду”. Прошлись по улочкам, поглазели на Пантеон да Люксембургский сад, на студиозусов из Латинского квартала… Эх, где мой двадцать первый век? Университет, сокурсники… Даже по жлобу Феде Быстрову порой скучаю.

Обычная парижская кафешка — стеклянные витрины, столики на улице под полосатыми маркизами — нашлась на остром углу Монпарнас и Распай. Узкая оконечность дома была скруглена, отсюда и название. Сели, заказали, огляделись — небогатая публика только-только заполняла заведение, видать богема недавно проснулась. За фигурами тут еще не следят, так что я чинно попивал кофеек, а Лена еще и заедала круассанами, когда за соседний столик приземлился совсем молодой парень с копной волос и в красном шелковом шарфе вместо галстука. Гарсон без вопросов поставил перед ним стакан воды и умчался.

— Нищий совсем? — тихонько спросил я у Лены, она кивнула. — А чего его не турнут тогда?

— Кодекс Наполеона. Никто не имеет права отказать в стакане воды. И никого нельзя арестовать за бродяжничество, если у него есть хотя бы пять франков.

Да… я-то, несмотря на исторический факультет, Бонапарта считал все больше полководцем, а он, оказывается, социальные новации узаконивал.

Волосатый тем временем потягивал воду и обводил помещение оценивающим взглядом. Убедившись, что никого, кроме нас, нельзя заподозрить в наличии лишних денег, он повернулся вполоборота, пристроил на коленях папку и принялся рисовать, поглядывая на Лену. Мы допили и доели и совсем уже собрались уходить, как он протянул нам листок и представился: