— Я знаю, что вы сделали, дядя Максим, — сказала она, и прозвучало это неожиданно по-взрослому. — И никому не расскажу. Никогда.

— Ого! Значит, на тебя можно положиться! — подмигнул ей в ответ.

Григорий тоже вышел из машины и, как-то неожиданно замявшись, поздоровался:

— Эт самое, здрасьте, — вытер он чистые руки о штаны. — Я Григорий, если помните, ваше благородие. Подвозил вот вас и его до больнички.

— Я помню, — благосклонно кивнул Листницкий и сам пожал водителю руку.

Тот потом с минуту смотрел на свою длань. Видимо, аристократы руку ему никогда не пожимали. Надеюсь, мыть ее он все же будет после этого.

— Ну, пойдемте в дом, — широким жестом пригласил нас внутрь барон. — Чего на пороге стоять? Я приказал накрыть на стол. Дом невесть какой, раньше был летним для гостей рода Листницких, но, пока выкупаю трижды заложенное поместье, пожить можно!

Внутри было чисто и убрано, повсюду лежали дорогие, но видавшие виды ковры. С кухни в большую столовую в другой части усадьбы сновали с блюдами три служанки. В столовой справа горел камин, разгоняя осенний холод, весело трещали дрова. Рядом с ним располагался обеденный стол персон на десять. Большие окна делали помещение светлым, отчего оно казалось больше, чем на самом деле. Выходили они на просторное поле за усадьбой. Метров через триста торчала в небо голыми ветками небольшая березовая роща.

Вид был хороший и умиротворяющий.

— Максим, — повернулся ко мне барон, когда Варя и Григорий прошли к столу, — вы как предпочитаете? Сперва поговорить о делах или поесть?

— О делах, — коротко отвечал ему.

— Тогда… — Он мягко остановил за локоть одну из служанок, пробегавшую мимо. — Анна, будь добра, принеси нам чаю в мой кабинет.

— Сию минуту, ваше благородие! — отозвалась крутобедрая девица.

Вскоре мы уже сидели в небольшом, но хорошо обставленном кабинете барона. Возле небольшого дивана стоял столик, на который вскоре принесли чай и вазочки с вареньем и сушками.

— Живем пока небогато, так что не обессудьте, Максим, — неверно истолковал мой взгляд Листницкий.

Я взял в руки сушку и макнул ее в яблочное варенье.

— Отнюдь, — сказал я, собираясь похрустеть, — я нахожу такое сочетание твердого хлеба и сладких законсервированных фруктов весьма интересным.

В моем родном мире до сушек почему-то никто не додумался.

Немного перекусив и выпив ароматного чаю, Листницкий взял слово:

— Итак, Максим, вы сказали, у вас ко мне есть деловое предложение, способное поправить дела моего рода…

— Да, — кивнул, с сожалением отложив на чайное блюдце еще одну сушку с кусочками засахаренного абрикоса. — Я хочу, чтобы вы устроили бал.