— И чтоб лично тебе за это ничего не было, — добавил я.
— В корень зришь!
Розита Розенберг на самом деле оказалась Большой Розитой. А больше всего была у неё её Розита. С три меня в обхвате. Талия тоже ничего, но книзу тётенька неестественно расширялась. В стандартное кресло малого зала еле втиснулась — парни за моей спиной отвернулись, не в силах сдержать смешки. Что от сеньоры принцессы сук не укрылось; её перекосило, и я понял, что день однозначно будет весёлым. Мне в тот момент хотелось вскользь ляпнуть: «Парни, понимаете теперь, как вредно кушать много сладкого!» — но удержался. Надо держать образ несдержанного, но очень серьёзного юного сеньора.
В целом с первой секунды сеньора принцесса смотрела на нашу группу, всех нас, как на говно, ухмылки парней абсолютно ни на что в её настрое не повлияли. Которое (говно) её, белую и пушистую, «кошерную», заставили грести. Не убирать, нет, просто грести лопатой с места на место, перекладывая из одной кучи в другую, не меняя принципиального статуса кучи говна. В ней не было особой злости или ненависти, в её глазах читалась лишь рутина. Рутинно завалить выскочек — не то, что неприятно, но и хорошего в такой работе мало.
Был ли на нас приказ «сверху»? Это второй мучивший меня сегодня с утра вопрос. Да, был. Но приказ этот я прочёл не в её глазах, а в глазах её спутника, сеньора из департамента культуры. Это мог быть кто угодно; мы не стали отвлекать ресурсы и выяснять список тех, кто может попасть оттуда на наш сейшен. Прорабатывать каждого в министерстве… Боже упаси! Поступили проще и подготовили для него (или кто пришёл бы вместо него) приземлённую, но простую, а значит легко исполнимую кару. Чем проще процесс, тем меньше вероятность что что-то где-то пойдёт не так. Внутренний голос опять напрашивался на фразу: «Если он тоже начнёт нас валить», но я знал, начнёт. Не сомневался в этом изначально ни секунды, в отличие от мятежной надежды на высшую справедливость. А потому дерзкий пренебрежительный взгляд победителя со стороны этого сукиного сына вызвал у меня чувство глубокого удовлетворения — есть чем заткнуть внутреннего скептика.
Гвардеец был… Гвардейцем. Про него не скажу ничего эдакого. У него не было никакого материала, способного просто испортить нам с ребятами настроения, а потому сеньор лишь старательно кивал вслед за Жопастой РоРо и не произвёл на меня никакого впечатления.
Тихушник был… Тихушником. Повторяюсь? Да, но что делать, если ребятки полностью соответствовали ожидаемой от сотрудников их контор модели поведения. На лице вечная самую малость пренебрежительная улыбочка, глазки суженные, пронзительные; сеньор очень мало говорил, но очень много слушал. Говорил же только по делу, и я был полностью согласен с его мнением — я бы и сам запретил песни, которые своим «вето» запретил он, если б был инспектором управления госбезопасности, отвечающим за внутренние конфликты.