— Глотнешь, Василий?

— Наливай.

Я опорожнил свою флягу, взял у него бутылку, когда он наполнил свою фляжку, и плеснул себе.

— За нас, — ухмыльнулся Кузьма, чокнувшись со мной флягой и сделал здоровенный глоток. Я тоже приложился, пробуя эту дрянь впервые.

Глотку обожгло так, что хотелось тут же все выплюнуть, но я сдержался. И тут до меня дошло: Рорнское крепленое это ж абсент чистой воды.

— Вкусно, не так ли? — спросил ухмыляясь Кузьма.

— Не то слово, — соврал, не моргнув глазом. Эта дрянь хотя бы греет изнутри, а это уже немало.

Кузьма — моя правая рука, так что рядом с ним можно было расслабиться, наслаждаясь редкими минутами покоя. Мы неспешно болтали о том о сём и выпивали, зеленая жижа с каждым глотком шла все легче, согревая кровь и постепенно снимая напряжение последних дней.

Временами мы надолго замолкали, каждый думал о чем-то своем. Усталость, накопившаяся за эти безумные недели, брала свое.

Но тут Кузьма встрепенулся, тревожно принюхался к воздуху и обеспокоенно заговорил. Его тихий, встревоженный шепот прорезал ночную тишину:

— Василий…

— Что?

— Чуешь, гарью тянет? Как будто что-то горит неподалеку… Сильно горит. Вон, пепел в воздухе.

Холодок пробежал по спине, заставив меня насторожиться. Нахмурившись, я стал втягивать носом прохладный ночной воздух, словно пытаясь выудить из него хоть слабый намек на запах дыма.

— Да нет вроде… С чего ты взял? Может, показалось? Ветер какой-нибудь принес издалека.

— Пепел в воздухе, — настойчиво повторил Кузьма, указывая рукой куда-то вверх, в чернильную пустоту.

Я посмотрел вперед на дорогу, напряженно всматриваясь и пытаясь разглядеть хоть что-то в этой непроглядной тьме.

И действительно, что-то медленно, почти лениво кружилось в воздухе, плавно опускаясь сверху, словно невесомые, призрачные частицы сажи. Их становилось все больше.

Медленно поднялся и, как завороженный, подошел к самому краю платформы, протягивая руку через перила. Покалывающий холодок тут же впился в кожу, и спустя мгновение несколько этих странных, невесомых частиц опустились мне на ладонь.

Поднес руку к неяркому пламени факела, чтобы рассмотреть их поближе. От слабого тепла они почти мгновенно растаяли, превратившись в крошечные, блестящие капельки воды. Растер их пальцами, ощущая на коже резкий, пронизывающий холод.

— Это не пепел, — прошептал я. Сердце отбивало тревожный ритм. — Это… это снег. Я-то, дурак, думал, похолодание это просто затяжная осень, дождичком пугает, а оно вон как обернулось… Зима. Настоящая, мать ее, зима.

Снегопад обрушился на Полесье внезапно и жестоко. За одну ночь белое безмолвие укрыло землю, превратив привычный мир в суровую зимнюю пустыню. Теперь, когда в моем поселении проживали десятки душ, а на новых землях к северо-западу находились еще двадцать верных воинов, обеспечение теплом стало вопросом жизни и смерти.