К счастью, история о злоключениях русских кораблей в чужих водах не испортила царю настроения. По всей видимости, за тридцать лет своего правления Николай Павлович уже привык к тому, что не все идет по заранее намеченному плану.

— Досадно, но, надеюсь, Путятин найдет случай все исправить, — благодушно отозвался он. — К счастью, не все на флоте так дурно устроено. Недавнее дело под Синопом принесло славу Русскому оружию, и уверен, отобьет охоту англичан с французами мешаться в наши дела.

— Боюсь, что не могу согласиться с этим, государь, — не смог удержаться я.

— С чем же? — удивленно взглянул на меня царь.

— Прошу прощения, — поспешил поправиться, — у меня нет сомнений в доблести наших моряков, так же, как и в талантах Павла Степановича Нахимова. Но вот в том, что просвещенные европейцы перестанут совать свой нос, куда их не просят, не верю абсолютно!

— В этом ты, конечно, прав, — скупо улыбнулся Николай. — Но это еще полбеды. Куда хуже, что англичане требуют от нас невозможного. Отказ от противодействия опасным для нашего Кавказа действиям турок неприемлем и оскорбителен для России. Между тем, я вполне разделяю мнение многих, в том числе и Карла Васильевича [1], обо всех невыгодных сторонах, которые должны для нас произойти из войны, предпринятой против Англии и Франции. Но что же делать, если упорно нам не оставляют другого выбора, представляя условия мира, которые невозможно принять без унижения? Канцлер считает, что войну надо прекращать. Моя же мысль в том, что если бы Османская империя была прежней: слабой, безобидной, дружественной, с которой можно было сосуществовать в добрых отношениях, тогда воевать было бы незачем.

Договорив это, государь потянулся к графину, набулькал себе полный стакан воды и жадно осушил его. Похоже, он все для себя решил, и природное упрямство ни за что не позволит ему признать неправоту…

— Но совсем другое дело, — голос царя снова окреп. — Если мы имеем дело с Турцией враждебной, злонамеренной, доступной всем иностранным влияниям, служащей пристанищем всем эмигрантам, причиняющей нам беспрестанные затруднения! Притом нет никаких сомнений, что она и в дальнейшем будет опираться на враждебные России кабинеты. При этих условиях для нас предпочтительнее другая комбинация. При которой создастся новый порядок вещей, несомненно, неизвестный, проблематический, может быть, тоже чреватый другого рода невыгодными сторонами, но все же менее неблагоприятный, чем тот, который создался сейчас.

— Это означает войну, — мрачно подытожил я.

— Не думаю, — задумчиво качнул головой император, в знак отрицания, — что они решатся на что-то большее, чем демонстрацию враждебных намерений. Или ты считаешь иначе?