— Почему бы и нет? — просипел я в ответ.
— Позвольте пожать вашу руку, вы смелый человек! Удачи! И помните, а ля гер ком а ля гер!
Стоило нашим ладоням соприкоснуться, как окружающий мир потерял четкость и погрузился в какое-то непонятное небытие.
Глава 2
Не помню, сколько времени провел в беспамятстве. Может час, а может несколько минут, но, как бы то ни было, ко мне постепенно стала возвращаться способность мыслить и чувствовать. И это оказалось не самым приятным. Голова болела, во рту чувствовался привкус железа, а руки и ноги казались ватными.
— Что за на хрен? — прошептал я непослушными губами и попытался шевельнуться.
Рядом послышался шорох, и перед глазами возник какой-то странный субъект в непонятном костюме. Но, что еще более меня поразило, это обилие волос на его лице. Не густая борода, как у современных хипстеров, не аккуратная бородка вроде той, что была у дедушки Ленина, а какие-то невероятные заросли, разделенные надвое, между которыми чисто выбритые верхняя губа и подбородок. Блин, да это же бакенбарды, просто очень длинные, сообразил, наконец, и как ни странно, эта мысль принесла успокоение.
— Мужик, ты кто? — прохрипел я.
Увы, тот не удостоил меня ответом и бросился вон из комнаты с криком:
— Его императорское высочество пришел в себя!
— Эй, ты куда? — запоздало прошептал ему вслед, но…
Прошло еще пару томительных минут, и пространство вокруг меня заполнилось людьми. Среди них были женщины в длинных платьях, мужчины в старомодных нарядах, и все смотрели на мое бренное тело с каким-то странным выражением на лицах, как будто хотели о чем-то спросить, но не решались.
— Дайте пить, — попросил, едва ворочая языком.
К счастью, вода у них нашлась, и готов поклясться, что никогда ранее, хоть в страшную жару, хоть с похмелья, мне не приходилось пить ничего вкуснее. Влага из большой чашки оказалась поистине живительной, и вашему покорному слуге сразу же полегчало. Не то, чтобы захотелось встать и размяться, но, по крайней мере, в голове немного прояснилось. Причем, настолько, что…
Когда рядом возник худой и надменный старик, все время лопотавший что-то на немецком, предпочел промолчать. Впрочем, врач, а никем другим он быть не мог, кажется, совершенно не нуждался в моих ответах. Наскоро осмотрев пациента, то есть меня, он разразился пространной речью, буквально сверля при этом невероятно выразительными глазами. Очевидно, служитель Асклепия ожидал, что это произведет некое впечатление, но ошибся.
— Доктор, что со мной? — поинтересовался я, когда молчание затянулось.