Глава 26
Как и следовало ожидать, к моему приезду дела в Кронштадте если и не наладились, то, по крайней мере, перестали ухудшаться. Почувствовавшие запах жареного командиры поспешили привести свои корабли в порядок, а подчиненных — в чувство. Кроме того, доклад как обычно начали с успехов, очевидно надеясь, что до неудач может и не дойти. Вот, ей богу, странные люди! Ведь знают, что без фитиля никого не отпущу, но все равно пытаются хитрить!
Первым пунктом шел «Valorous», ставший в нашем флоте «Доблестным». Кострицыну удалось-таки закончить ремонт. К слову сказать, несмотря на военное время и мое полное содействие, это оказалось не таким уж простым делом. Стоило хоть на минуту ослабить внимание, как начинали пропадать то мастеровые, то материалы для починки.
Затем высокие чины из Адмиралтейства попытались тихой сапой заменить командира, мотивируя это тем, что новоиспеченный капитан-лейтенант не имеет достаточного опыта. А когда не получилось, стали вставлять палки в колеса с личным составом. То кочегаров, которых, к слову, постоянная нехватка, куда-нибудь переведут, то одних «залетчиков» назначат. А теперь вот попытались снять артиллерию…
— В каком смысле? — удивленно переспросил я.
— На береговые батареи, — вздохнул молодой командир. — Уж и не знаю, как и отбоярился…
— И кто у нас такой умный? Гринвальд или…
— Мофет.
— Он что себя, блин, бессмертным почувствовал⁈ — разозлился я.
Конечно, командиру Гвардейского экипажа было лестно получить себе новенький фрегат, а когда Кострицын отказался уступать место на мостике, затаил обиду. Но так хамить целому генерал-адмиралу — это перебор!
— Лисянский!
— Слушаю, ваше императорское высочество!
— Возьми перо и пиши. Его сиятельству, князю Алексею Федоровичу Орлову.
— Кому⁈ — изумился Платон Юрьевич, услышав имя шефа Отдельного корпуса жандармов.
— Слух ослаб? Так я другого адъютанта поищу….
— Никак нет.
— Любезный Алексей Федорович! Прошу простить меня за беспокойство, на которое я никогда не решился, если бы не крайняя нужда. Тебе, вероятно, хорошо известно, сколько трудностей мне пришлось преодолеть, чтобы в полной исправности встретить нашествие на наше дорогое Отечество новых завоевателей. Но в последнее время, мне кажется, что дело может быть не только в небрежении и бесхозяйственности, которое, разумеется, нельзя извинить, но хотя бы можно понять. Напротив, чем долее погружаюсь я в дела, тем более нахожу вероятным, что речь идет о злоумышлении. Ибо не могут лица, облеченные властью и доверием государя, совершать такие непростительные оплошности иначе как по наущению неприятеля.