Поскребышев быстро набрал нужный номер — он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.

— Берзин слушает! — донеслось из трубки.

— Ян Карлович? — сказал я в мембрану. — Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.

— Понял. Выезжаем.

Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.

— Александр Николаевич! — рявкнул он.

Поскребышев снова возник в дверях.

— Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.

— Ягоду вызывать? — деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен — во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.

Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.

— Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.

Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.

— Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Знаю, товарищ Сталин, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.

Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.

Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным — вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.

Сталин медленно повернулся.

— Николай, — голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее — верный признак волнения — Встань у этой дэвери. Изнутри.

Власик вытянулся.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, — Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, — и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?

Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.

— Так точно, товарищ Сталин.

Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.