Черт. Опять это. Конструкторская мысль в СССР была отделена от производства. Творец не был хозяином на заводе, он был вечным просителем при бюрократической машине. Если какой-нибудь Дуглас вполне мог скомандовать бросить все силы фирмы на выпуск новинки, наши Поликарповы и Туполевы вынуждены были просить директоров изыскать ресурсы и время на выпуск опытных образцов, на что последние шли крайне неохотно: любой нестандартный заказ мешал выполнять плановые показатели.

А у меня времени всего ничего. Скоро ЦК потребует представить летающий образец нового истребителя, на который бросили практически все совокупные силы наших авиаконструкторов. И, чтобы И-17 взлетел вовремя, полумер было недостаточно. Требовалось совершить административную революцию — вырвать целый завод из цепких лап Главка и переподчинить его напрямую конструктору. Только тогда Яковлев сможет диктовать свои условия и отвечать за результат головой.

Я понимал, какой вой поднимется среди производственников и чиновников наркомата. Это было покушение на святое — на плановую иерархию.

Памятуя мнение Сталина о том, что в таких фундаментальных вопросах нельзя прыгать через головы и ломать дрова, я знал, что действовать придется строго по правилам. Сначала нужно было заручиться поддержкой партийного аппарата. Поэтому мне предстояла встреча с всесильным куратором авиапромышленности от ЦК — Георгием Максимилиановичем Маленковым. Благо кабинет его находился буквально на один этаж выше моего.

Коридоры здания ЦК на Старой площади всегда напоминали мне храм. Толстые ковровые дорожки жадно поглощали звук шагов, массивные дубовые двери хранили государственные тайны, а в воздухе висел едва уловимый запах мастики, дорогого табака и абсолютной власти. Но сегодня к этому привычному аромату примешивалось кое-что еще.

Ощущение страха.

Разгром Ягоды и стремительное, бесшумное падение Ежова произвели на партийный аппарат эффект разорвавшейся бомбы. Неприкасаемых больше не было. Номенклатура замерла, боясь сделать лишний вздох, инстинктивно понимая: любая ошибка сейчас может трактоваться не как халатность, а как участие в заговоре.

Георгий Максимилианович Маленков встретил меня в своем просторном кабинете сразу, «без доклада». Внешне он оставался все тем же — грузным, мягким человеком с лицом провинциального счетовода и проницательным, колючим взглядом. Но я видел, как напряжена его шея и как настороженно он следит за каждым моим движением, будто перешел в режим максимального самосохранения.

Мы обменялись дежурными любезностями, взаимно поинтересовавшись здоровьем детей и обменявшись последними новостями. После чего я положил на его стол тонкую папку с докладной запиской.