Она вошла быстро, уже на ходу готовясь начать скандал с пол-оборота. Но у самого порога её и прихлопнуло. Она застыла так резко, будто влетела в стекло, которое не заметила.

— Какого… — Аня даже не договорила.

Под одеялом лежал взрослый мужик. Чужой взрослый мужик. Из-под ткани торчали ботинки — тяжёлые, пыльные. На тряпке темнела кровь. Рука, которую одеяло не до конца прикрывало, была тоже не детская — с ободранной кожей и такими шрамами, какие в возне за сараем не получают.

Лицо у Ани поменялось сразу и сделалось мертвенно-бледным.

— Это кто? — наконец выдавила она.

Никто не ответил. Шкет у двери даже не шелохнулся. Игорь тоже молчал. Близнецы сидели тихо, как мыши, забившиеся в нору. Только Шмель дышал тяжело, с мокрым сипом, и это только сильнее било по ушам.

Аня перевела взгляд на меня.

— Валера, это кто я спрашиваю?

Я не стал врать и говорить какую-нибудь убогую чушь. Такие вещи чувствуются сразу, а обманывать Аню хотелось меньше всего.

— Живой человек, — сказал я.

— Какой ещё человек? Вы что натворили? Его в больницу надо. Это милиция. Вы…

— Если сейчас побежишь в милицию, — перебил я, — сюда придут не врачи.

Она осеклась на полуслове.

— Что?

— Его добьют раньше, чем довезут.

— Ты не можешь этого знать, — сказала она уже не так уверенно.

— Могу, — ответил я. — Потому что те, кто с ним это сделал, хвосты не любят.

Аня смотрела то на меня, то на Шмеля. Видно было, как в ней кипит взрослая, правильная логика, на которой у нормальных людей и держится мир: увидела раненого — вызови помощь, увидела преступление — зови милицию. Красиво, конечно, и правильно, как в книжке для пионеров. Только у нас здесь уже давно не книжка была.

— Так нельзя, — сказала она наконец, и в голосе у неё прозвучала беспомощность.

Я повёл плечом.

— Можно подумать, у нас всё остальное здесь по правилам.

Аня ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на этот склад, который давно уже перестал быть просто складом и стал каким-то отдельным гнилым углом мира, куда взрослые обычно старались не заглядывать, чтобы потом не пришлось отвечать себе на лишние вопросы. Страх у неё на лице уже был. Несогласие тоже. Но важнее было другое: она не выходила. Стояла здесь, внутри, вместе с нами.

Под одеялом Шмель вдруг дёрнулся, тяжело втянул воздух, и край ткани сполз. Рана открылась целиком — с тёмными пятнами крови на повязке. Я успел только посмотреть, а Аня уже подошла сама. Наклонилась, поправила одеяло и снова закрыла рану. Вот это было важнее всего, что она сказала до этого.

Потом она выпрямилась и посмотрела на меня уже иначе.