— Ты труп, — процедил Бдительный, ткнув пальцем сперва в меня, потом в Лёху. — Обоих запомнил, сука…
И он рванул к тачке.
Вернее, только дёрнулся к ней.
Визг тормозов резанул двор так, будто кто-то ножом вскрыл воздух.
— Стоять! Милиция!
Калитка хлопнула, и во двор уже влетели трое с поднятыми стволами. Им хватило одного взгляда: детдом, пацаны, кровь на виске у Бдительного, бутылка у меня в руке. Картина для них была уже готова.
— Руки! Не дёргаться! — рявкнул старший.
Я тут же сбил пламя. Бинт зашипел. Бутылка выскользнула, глухо ударилась о землю и покатилась. Один мент уже шёл на меня, второй — на Бдительного, третий держал взглядом двор и бэху, чтобы никто не рванул с ходу.
Дёргаться смысла не было. Я поднял руки.
Один мент тут же щёлкнул браслетами на моих запястьях. Металл впился в кожу, и мысль встала холодно и ясно: девяносто третий. Тот самый день, о котором я жалел всю жизнь. Я попал сюда из две тысячи двадцать шестого — прямо в ту точку, решения которой потом догоняли меня годами.
Именно в этот день тогда убили Игоря. С этого дня всё и пошло наперекосяк. Нас понесло по такой кривой, что к концу девяностых в живых из всех сирот остались только двое — я и Лёха.
Но Игорь стоял на ногах. Живой. Значит, всё это уже было не зря. Пусть вяжут.
Рядом стоял Лёха. Сейчас я ещё вытаскивал его вместе со всеми. Через тридцать один год он выстрелит мне в спину. Но пока был девяносто третий, и я ещё тащил его за собой.
С Бдительным и его дружками не церемонились. Быков выдернули из машины и уложили мордой в асфальт. Самого Бдительного впечатали грудью в капот.
— В отдел! — рявкнул старший.
Глава 2
В обезьяннике воняло мокрой тряпкой, ржавчиной и старым потом. Под потолком тускло горела жёлтая лампа в пыльном плафоне, на дне стекла лежали засохшие мошки. По стенам до половины облезла зелёная краска, выше серел растрескавшийся налёт.
Вдоль стены тянулась узкая деревянная лавка, отполированная до жирного блеска. На ней сидели мы. Лёха дышал часто и зло. Игорь молчал, качаясь вперёд-назад. Клёпа уже сыпался. Повязали его, скорее всего, за рожу: рваный шрам через скулу делал вид, будто пацан резаный и опасный. Младшим он врал, что заработал его в поножовщине, но я-то помнил правду: сорвался с дерева и распахал щёку о ветку. Клёпа был из тех, кто сначала потеет от страха, а потом ищет, кого сдать, лишь бы самому вылезти сухим.
За решёткой хлопали двери, брякали ключи, сипел дежурный телефон, а из соседнего закутка хрипло орал пьяный:
— Начальник, я свой!
В этом и было всё отделение: каждый второй тут числился чьим-нибудь «своим». А «своим» можно чуть больше.