— А если…
— Без «если», — отрезал я.
Пацан опять кивнул, но всё-таки не выдержал.
— А если Жила сам не пойдёт?
— Пойдёт.
— А если не поверит?
— Поверит, — отрезал я. — Такие темы через шестёрок не проворачивают.
Близнец помолчал, переваривая.
Впереди наконец показался рынок, и я чуть замедлил шаг.
Слева, за рядами, серела коробка недостроя.
Место было дрянное, но для разговора — самое то. Я кивнул туда подбородком.
— Вон туда его поведёшь.
Близнец глянул и сразу понял, о чём я.
— Скажешь, что Шмель уже там.
— А если он кого с собой возьмёт?
— Пусть, — ответил я.
Близнец недоверчиво покосился на меня, но замолчал. Видно было, что страшно ему всё равно, но страх уже стал рабочим. Такой мне подходил.
— Ладно… так что говорить то? — спросил близнец.
Я подробно выложил ему «речь» для Жилы.
Близнец, подтвердив, что понял, двинулся к рынку.
Очкарик всё это слушал молча.
— Смотри внимательно, — сказал я. — Сейчас чужую схему будем ломать тем же способом, каким ты любишь их строить.
Он вздрогнул едва заметно.
— Я понял…
— Нет, — ответил я. — Поймёшь, когда увидишь.
Шкет хмыкнул себе под нос, но ничего не добавил. Мы прошли вдоль крайних рядов, не лезя в толпу, и вышли ближе к той стороне, откуда до недостроя было рукой подать.
От автора:
Константинополь. 1449 год. Распад и отчаяние. Агония «святости».
И тут входит он.
И ломает судьбу «через колено» на острие своего ума и меча.
https://author.today/work/531142
Глава 20
Недострой стоял за рынком, как всё в те годы и стояло, если деньги на него когда-то были, а потом резко кончились. Голая коробка, серый бетон, выбитые проёмы вместо окон, ржавые прутья из плит, будто кости наружу полезли. И сквозняк, который гулял внутри так свободно, словно это место давно уже никому не принадлежало.
На самом деле такие дыры всегда кому-то принадлежали. Не по бумагам, конечно, а по тому, кто первый сел и кого не согнали.
Мы подошли быстро. Шкет шёл собранный. Очкарик держался тише воды, ниже травы.
Мы вошли внутрь через широкий пустой проём. На первом этаже тянуло сыростью и старой мочой. В углу было кострище — чёрное пятно, обложенное кирпичами, рядом валялись консервные банки, кусок драной телогрейки, бутылка из-под «Рояля» и мятый пакет из-под печенья.
В отличие от подвального штаба рыночных босяков, где хотя бы держали понятия и знали, кому кланяться, здесь оседала совсем низовая мразь. Не уличные и не блатные — именно сброд. Те, кто за пакет клея, колёса или полбутылки «Рояля», родную мать сдадут, и не поморщатся.
У стены, на перевёрнутых ящиках и прямо на сложенных мешках, сидели трое оборванцев с панковским закосом. Один постарше, в засаленной армейской куртке, небритый — растительность на лице торчала грязными комками. Второй — помоложе, жилистый, в спортивках с вытянутыми коленями и серьгой в носу. Третий вообще был непонятно кто — то ли бомжующий пацан, то ли бегунок, который временно прибился туда, где теплее.