В вотчине Голициной все началось с деревни Кокоревки, жители которой во главе с Иваном Куркиным, воодушевленные успехом и безнаказанностью соседей — сходу принялись наверстывать упущенное. Разгромили контору винокуренного завода, конфисковали казну и сожгли кабальные акты. В начале января был занят центр имения — село Радогощь, наиболее жестокие притеснители крестьян (управляющий, староста, сотский) были казнены.
Апраксинские, глядя на соседей — не отставали и заняли село Брасово, где находилось имения графа. История вновь дошла до того витка спирали, когда уставший от притеснений и поборов народ восстал от спячки и обратил свой взор на своих мучителей. Увиденное лицо коллективного камаринского мужика, возмущенного несправедливостью, настолько ужаснуло графа и княгиню, что не попытавшись даже договориться с восставшими — они бежали в Орел, под защиту губернатора Квашнина-Самарина. Забыв о дворне и управляющих, цепляющихся за отъезжающий обоз господ руками и ногами.
Княгиня, прижимая к груди любимую левретку, дрожащую то ли от холода, то ли от смятения хозяйки — повелела гнать этих прихлебателей в шею. Места в спешно убывающей кавалькаде было мало. А граф Апраксин лично бил по рукам цепляющимся к карете бывшим клевретам: «Прочь, сиволапые! Чай договоритесь со своими, сами из крестьян!» Оставленные на милость восставших тоскливо подвывали — грехов и несправедливости за ними было столько, что на снисхождение селян рассчитывать не приходилось. И бежать было некуда, вся округа перешла в руки мирского самоуправления.
Крестьяне, «оставленные на произвол судьбы» без чуткого руководства господ — особо бесчинствовать не стали. Наиболее замаранных в притеснениях простого люда казнили, но без огонька и садизма. Так, как привыкли выполнять простой крестьянский труд — засучили рукава, навалились всем миром и порешили. Разве что потрепали баб дворовых Апраксина, славившегося сластолюбием и поэтому собравшего среди дворни целый гарем разбитных девиц легкого поведения.
К чести графа — насильно он девиц к себе не тащил, слетались, как мотыльки на пламя свечи сами. Кормили сладко, работа была необременительной и ту норовили спихнуть на приходящих по условиям барщины крепостных. А на пирах, коими славился хлебосольный хозяин среди окрестных помещиков — ещё и поили допьяна, взамен требуя лишь утех гостей. Жили к обоюдному согласию в мире и довольстве, поплевывая сверху на хлебопашцев.
Так что веселые девки встретили смену общественной парадигмы стоически, не пытаясь разжалобить поборников справедливости рассказами о своей нелегкой доле, лишь несмело попискивая. Под взгромоздившимися на них победителями власти господ и эксплуататоров, пусть и в отдельно взятой волости. Да и сопротивляться смысла не было, и любимая история проституток всех времен и народов о том, что заставили и принудили — не проканала бы. Все друг друга знали, блядство это творилось не первый год и практически на глазах окружающих. К которым относились как к бессловесной скотине, в том числе и сами девицы с низкой социальной ответственностью…