Потом вымыла миску снегом, подложила дров и обошла пекарню ещё раз.

Дом был хуже, чем я успела заметить вечером. В задней комнате зияла щель между досками, через которую тянуло так, что пламя в моей маленькой свечке ложилось почти горизонтально. В углу под лестницей валялись старые формы, часть ржавых, часть ещё крепких. На втором этаже нашлась узкая комнатка с покосившейся кроватью, пустым сундуком и окном, заклеенным пожелтевшей бумагой. Крыша где-то пропускала снег, и на полу стояла замёрзшая лужица.

Я должна была испугаться.

Наверное, испугалась.

Но страх к тому часу стал привычным, как холод в пальцах. Он уже не толкал меня к двери. Только ходил рядом и ворчал, что я не знаю, как прожить завтрашний день.

— Завтра начну с окон, — прошептала я, вспомнив собственные слова Несте.

И неожиданно для себя добавила:

— И с теста.

Печь за стеной отозвалась тихим треском.

Утром меня разбудило не солнце, а запах дыма и осторожное шуршание.

Я открыла глаза не сразу. Несколько мгновений лежала на полу возле печи, завернувшись в дорожный плащ, и пыталась понять, почему спина ноет, под щекой жёсткая доска, а вместо привычного шума волчьего дома слышно, как где-то под крышей скребётся снег. Потом память вернулась вся сразу: Совет, Рейнар, Лиана, старая пекарня, Мир у порога.

Я резко села.

Мальчика на лавке не было.

Сердце ударило больно и высоко, почти в горло. Я вскочила, едва не запутавшись в плаще, и только тогда увидела его у двери кладовой. Мир стоял босыми ногами на старом половике, держал в руках обломанную метлу и с сосредоточенным видом пытался мести пыль к порогу.

Платок сполз с его плеч, волосы торчали во все стороны, но лицо было серьёзным, как у маленького старшего по дому.

— Я не убежал, — сказал он раньше, чем я успела открыть рот.

Я замерла.

— Я не это хотела спросить.

— Все спрашивают.

Он опять опустил глаза и стал мести быстрее, будто пыль была виновата в его словах.

Я медленно выдохнула, подошла к нему и присела рядом. На полу тут же стало холодно коленям, но я не поднялась.

— Мир, если ты захочешь выйти во двор, скажи мне. Не потому, что я тебя запру. Просто здесь старые ступени, задняя дверь плохо держится, а я пока не знаю, кто может прийти.

Он перестал мести.

— Ты меня не запрёшь?

— Нет.

— Даже если они скажут?

Я не спросила, кто “они”. Вчерашняя метка на его шее отвечала за всех.

— Даже если они скажут.

Он посмотрел на меня внимательно, недоверчиво, и вдруг протянул метлу.

— Тогда я буду мести.

Я взяла метлу, но не отняла.

— Будешь. Только сначала обуем тебя во что-нибудь.

Из всего моего имущества для ребёнка годились только шерстяные чулки, слишком большие даже для меня после стирки, и старые мягкие башмаки, которые я брала для дороги. На Мире они держались плохо, сползали с пяток, но он смотрел на них так, будто я вручила ему праздничные сапоги.