Мир наблюдал за мной из-под платка.

— Ты умеешь печь?

— Немного, — сказала я.

Это было неправдой. Я умела хорошо. В волчьем доме я пекла не каждый день, но знала, какое тесто любит сильный жар, какое нужно долго вымешивать, а какое капризничает от сквозняка. Я знала, как пахнет готовая корка, как проверить хлеб костяшками пальцев, как оставить на поверхности надрез, чтобы он раскрылся красиво, а не лопнул где придётся. Но сейчас мне не хотелось говорить о том доме и о себе прежней, которая распоряжалась большими кухнями, полными медных чаш, полотняных мешков, смеха служанок и горячих противней.

Здесь была одна миска, холодные стены, мальчик с меткой изгнанного и печь, которая почему-то грела сильнее, чем должна была.

— Моя мама пекла лепёшки, — тихо сказал Мир.

Я не стала сразу спрашивать, где его мама. В его голосе было такое осторожное “была”, что вопрос мог оказаться грубым, как удар дверью.

— Значит, ты знаешь, каким должен быть хороший запах в доме.

Он кивнул, но взгляд опустил.

Я сформовала небольшие круглые лепёшки и выложила их на найденный внизу печи плоский камень. Камень был старый, гладкий, почти белый, с теми же тонкими серебристыми линиями по краю. Когда я провела по нему ладонью, узоры едва заметно потеплели.

Я остановилась.

— Ты это видишь? — спросила я.

Мир вытянул шею, но сразу отпрянул, будто боялся подходить к печи ближе.

— Она светится.

— Печь?

— Не вся. Только там, где ты трогаешь.

Я медленно убрала руку.

Линии потускнели.

Снова положила пальцы на край камня — серебро проявилось мягко, как лунная нитка под пеплом.

Волшебство в стае я видела не раз. У волков оно было иным: в крови, в запахе леса, в силе прыжка, в ночном зове, в способности слышать чужой страх за толстыми стенами. У старейшин — в печатях и клятвах, у Рейнара — в самой власти альфы, от которой иногда дрожал воздух. Но это тепло было другим. Домашним. Не приказывающим, не пугающим, не требующим склонить голову.

Оно просто отзывалось.

На меня.

Я сглотнула и поставила лепёшки в печь.

— Может, она просто давно ждала, когда её снова растопят.

Мир молчал, но по его взгляду я поняла: он мне не поверил.

Через некоторое время по пекарне разошёлся первый запах. Не богатый, не праздничный, без мёда, масла и пряностей, к которым привык волчий дом. Обычная тёплая лепёшка из бедного теста. Но для холодной ночи она пахла почти чудом. Мука, огонь, соль, дымок от старой печи — и вдруг в заброшенной пекарне стало не так пусто.

Мир уснул после второй лепёшки.

Не на лавке, куда я постелила ему свой плащ, а прямо сидя, уткнувшись щекой в сложенные руки. Я осторожно перенесла его на лавку, накрыла сверху оставшейся шалью и долго смотрела, как он спит. Лицо у него было худенькое, упрямое даже во сне. Тёмные ресницы дрожали, будто сны тоже не давали покоя. Метку на шее я прикрыла краем платка.