Тима поднял голову.

— То есть нас не заберут?

Эльма посмотрела на него.

Строгость на её лице дрогнула.

— Нет, мальчик. Не заберут.

— Даже если Борн скажет?

Борн побелел.

Эльма не отвела взгляда.

— Даже если Борн скажет.

Тима подумал и повернулся ко мне:

— А можно тогда завтрак?

Гарт всё-таки не выдержал и рассмеялся. За ним — Мара. Потом Рея. Потом кто-то во дворе. Смех пошёл осторожно, неровно, но живо, как весенний ручей под рыхлым снегом.

Я закрыла глаза на мгновение.

Завтрак.

После клятв, Совета, угроз, старой боли и полной луны ребёнок спросил завтрак.

Значит, жизнь победила хотя бы в этом.

— Можно, — сказала я. — Только сначала дослушаем.

Тима вздохнул так тяжело, будто Совет снова отложил самое важное.

Эльма продолжила уже мягче:

— Лиана северной линии отстраняется от права говорить от имени стаи, от участия в делах волчьего дома и от любых решений, касающихся детей с меткой непогасшего следа. До окончания разбора её действий она покидает внутренний круг власти.

— Изгоняют? — спросила Тая.

Эльма посмотрела на неё.

— Из круга власти. Не из стаи. Стая не должна повторять то, за что сама платит.

Тая нахмурилась.

— А если она снова придёт портить узоры?

— Тогда ответит уже не как женщина, испугавшаяся старой защиты, а как та, кто сознательно нарушила клятву.

Рейнар добавил:

— Она не приблизится к этому дому без моего разрешения и разрешения Алисы.

Я посмотрела на него.

Он сразу поправился:

— Без разрешения Алисы.

Вот это люди тоже услышали.

Борн сжал челюсть так, что на скулах выступили тени.

Эльма опустила лист.

— Что касается Борна…

Старейшина резко поднял голову.

— Я сорок лет служил этой стае.

— И двадцать из них скрывал то, что должен был защищать, — сказала Эльма.

Он шагнул вперёд, но Рейнар даже не двинулся. Ему уже не нужно было. По обе стороны крыльца стояли люди. Не стража. Не воины. Обычные жители: Мара, Вельм, Рея, плотник, женщины из нижних домов, мальчишка с яйцами, несколько верхних семей, которые вчера ещё молчали, а сегодня пришли сами. Борн вдруг увидел, что между ним и домом теперь стоит не одна отвергнутая женщина.

Стоит стая.

Та самая, именем которой он столько лет говорил.

— Борн лишается права единоличной печати, — продолжила Эльма. — До полного разбора архивов его голос в Совете приостанавливается.

— Это беззаконие, — выдохнул он.

Савер вышел вперёд, опираясь на трость.

— Нет. Это поздний счёт за молчание.

Борн посмотрел на него с ненавистью.

— Ты молчал рядом.

— Да, — сказал Савер. — Поэтому я начну разбирать архивы с собственной подписи под первым запретом.

Вот тогда Борн не нашёл ответа.