— Тая, — сказала я тихо.

Девочка сжала скалку сильнее.

— А что? Он должен знать. Если на доме знак запрета, никто не придёт. Никто не купит хлеб. Никто не принесёт дрова. Никто не скажет, что видел, как нас тащили отсюда, если нас всё-таки потащат.

— Нас никто не потащит.

— Вы не знаете.

— Не знаю, — согласилась я.

Она моргнула, не ожидая, что я не стану спорить.

Я подошла к столу, сняла передник, потом снова надела его, потому что руки должны были чем-то заняться. Иначе они начали бы дрожать.

— Но знаю другое. Если я сейчас сяду у двери и буду смотреть на этот знак, он уже победил.

Мир медленно опустил кочергу.

— А что можно сделать?

Я достала из кармана свёрток Мары. Ткань была старая, выцветшая, крепко завязанная. Узел не поддавался, и мне пришлось подцепить его ногтем. Внутри лежал ключ — тяжёлый, тёмный, с круглой головкой, на которой был выбит маленький колос, вплетённый в волчью лапу.

Печь тихо треснула.

Тима высунулся из-за Таи.

— Это от двери?

— Мара сказала, от нижнего погреба.

— У нас есть погреб? — удивился Мир.

— Похоже, есть.

Тая сразу подошла ближе.

— А почему вы раньше не искали?

— Потому что я не знала.

— А если там что-то плохое?

Я посмотрела на чёрную полоску тени, которая уже просачивалась из-под входной двери, тонкая, как сажа, только холоднее. Она не двигалась быстро. Не бросалась к печи. Просто лежала на пороге, напоминая, что запрет уже не снаружи.

— Хуже того, что уже на двери, там вряд ли будет, — сказала я.

Лестница в нижний погреб нашлась не сразу. Мы с Миром отодвинули старый ящик в кладовой, Тая принесла свечу, Тима стоял в дверях и шептал своему тестяному волку, что темноты боятся только маленькие, а он уже почти большой. Под ящиком обнаружилось кольцо в полу — ржавое, вросшее в доски так плотно, будто его не поднимали много лет.

Я потянула.

Не вышло.

Тая молча вцепилась рядом. Потом Мир. Даже Тима, оставив своего волка на лавке, подбежал и взялся за край моей юбки, будто тоже помогал.

Кольцо скрипнуло.

Доска поднялась с тяжёлым вздохом, и из темноты снизу пахнуло сухим холодом. Не сыростью, не плесенью, не гнилью, как я ожидала, а старой мукой, деревом и чем-то странно знакомым — таким же тёплым, как запах первого хлеба, только очень давним, спрятанным под землёй на долгие годы.

— Я туда не полезу, — сразу сказала Тая.

Мир посмотрел на неё.

— Ты же не боишься.

— Я не боюсь. Я просто не полезу.

— Это и есть боишься.

— Мир.

— Что?

— Хочешь первым?

Он замолчал.

Я взяла свечу.

— Первой пойду я.

— Нет, — сказала Тая слишком быстро.

Я посмотрела на неё.

Она тут же отвернулась, будто сама рассердилась на свою тревогу.